Бен Х. Уинтерс 
Последний полицейский

Platinum. Звезды фантастического детектива – 

Последний полицейский – 1

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=14181682
«Бен Х. Уинтерс. Последний полицейский»: АСТ; Москва; 2015
ISBN 978-5-17-089051-4
Аннотация

К Земле летит огромный астероид, до столкновения осталось шесть месяцев. Цивилизация на грани распада. Государство постепенно теряет контроль над населением, люди массово бросают работу. Но не детектив Генри Хэнк Пэлас. Выехав на очередное самоубийство в городе, где ежедневно десятки человек сводят счеты с жизнью, он понимает, что с этим делом что-то не так, и начинает расследование – но как раскрыть преступление в мире, где всем уже всё равно?
Такой истории вы еще не читали: полицейский детектив в духе Дэнниса Лихэйна и Ю Несбё накануне Апокалипсиса, пронзительный нуар, ставший одной из главных литературных сенсаций последних трех лет, в котором сочетаются увлекательный сюжет, полный самых неожиданных поворотов, и первоклассная проза. Что станет делать каждый из нас перед лицом неизбежного конца света?

Бен Х. Уинтерс
Последний полицейский

Эндрю Уинтерсу из конкордских Уинтерсов

Даже высшему рационалисту – Вольтеру – чисто рассудочное самоубийство представлялось чудовищным и несколько гротескным, как комета или двухголовая овца.
А. Альварес. Свирепый бог 

И медленный, медленный поезд
Проходит поворот.

Боб Дилан. Медленный поезд 

Ben H. Winters 
The Last Policeman 

© 2012 by Ben H. Winters. First published in English by Quirk Books, Philadelphia, Pennsylvania
© Галина Соловьева, перевод, 2015
© Дарья Кузнецова, иллюстрация, 2015
© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

Лауреат премии «Эдгар» за лучший детектив
Одна из лучших книг 2012 года по версии сайта «Amazon»

«Последний полицейский», странная, красивая и пронзительная книга, один из моих самых любимых детективов.
Джон Грин, автор романов «Виноваты звезды» и «Бумажные города» 

Сюжет «Последнего полицейского» ни разу не сбивается с ритма и полон неожиданных поворотов… Бен Уинтерс – это настоящий мастер детали.
Slate 

Надо сразу уточнить, что «Последний полицейский» – это не научная фантастика, а криминальный, детективный роман. Уинтерс проделал большую работу, и все полицейские процедуры и методики расследования показаны им, а не объяснены… Этот роман – увлекательная история с прекрасно организованным и волнующим сюжетом.
Wired 

Я читала эту книгу до семи утра, потому что не могла остановиться. Полный захватывающих сюжетных поворотов, интересных, вызывающих сочувствие персонажей и печальной красоты, «Последний полицейский» – это настоящая жемчужина среди детективов.
San Francisco Book Review 

Эта книга ставит серьезные вопросы о цивилизации, обществе, отчаянии и надежде. И не дает скоропалительных, шаблонных ответов.
io9 

Детектив с жестко выверенным сюжетом, убедительными персонажами и прекрасными диалогами… неминуемый апокалипсис – это не просто декорация для романа, это ключевой элемент в головоломке, которую пытается решить Пэлас.
Booklist 

Бен Уинтерс создал великолепный роман с запоминающимися персонажами, которые убедительно смотрятся на фоне изменчивого и разрушающегося мира вокруг…
Library Journal 

Невероятный роман – блестящий, неожиданный и, принимая во внимание сюжет, удивительно оптимистичный.
Mystery Scene Magazine 

«Последний полицейский» – это не только блестящий детектив с необычным главным героем и интригующим сюжетом, но и метафорическая история про конец света.
Sacramento News &amp; Review 

Часть первая
Город висельников

Вторник, 20 марта

Прямое восхождение 19 02 54.4
Склонение –34 11 39
Элонгация 78.0
Дельта 3.195 а. е.

1

Я таращусь на страховщика, а страховщик таращится на меня холодными серыми глазами сквозь старомодные очки в черепаховой оправе. Мне жутко, радостно и тревожно, потому что, как ни крути, это по-настоящему, а я не знаю, готов ли. Право же, не готов.
Я щурюсь, беру себя в руки и снова осматриваю его, присев на корточки, чтобы лучше видеть. Глаза, очки, безвольный подбородок, залысина, узкий черный ремешок, завязанный узлом и затянутый под подбородком.
Это на самом деле. Правда ли? Не знаю.
Я глубоко вздыхаю, приказываю себе сосредоточиться и забыть обо всем, кроме трупа, – забыть грязный пол и тихонький рок-н-ролльчик из дешевого динамика под потолком.
Запах меня убивает: назойливый и очень неприятный, словно в хлеву пролили подгорелое масло. В этом мире еще остались усердные и умелые работники, но ночной уборщик круглосуточной забегаловки не из таких. Я это к чему: страховщик несколько часов провел здесь, между унитазом и темно-зеленой стеной кабинки, пока его не обнаружил зашедший по нужде патрульный Майкельсон.
Конечно, Майкельсон сразу сообщил о 10–54 С – с виду так и есть. За последние несколько месяцев я усвоил одно: самоубийцы редко вешаются на люстре или стропилах, как показывают в кино. Если они это всерьез, а в наши дни серьезны почти все, то цепляют веревку к дверной ручке, или крючку вешалки, или, как вот этот страховщик, к поручню, установленному для удобства инвалидов. А потом наклоняются вперед, затягивая петлю своим весом и перекрывая дыхательные пути.
Я тоже наклоняюсь вперед, переступаю на корточках, старясь уместиться в тесном пространстве вместе со страховщиком и не заляпать при этом все вокруг собственными отпечатками. За те три с половиной месяца, что я проработал детективом, у меня таких было девять человек, но я все никак не привыкну к тому, что творит смерть от удушья с человеческим лицом: глаза выпучиваются, словно в ужасе, и затягиваются паутиной красных жилок, язык вываливается на сторону, губы западают и синеют по краям.
Я закрываю глаза, тру их кулаками и снова смотрю, пытаясь представить, каким был страховщик при жизни. Красивым не был, это сразу видно. Лицо одутловатое и все пропорции лица чуточку искажены: слишком маленький подбородок, слишком большой нос, глаза за толстыми стеклами почти как бусинки.
С виду все выглядит так, словно страховщик покончил с собой при помощи длинного черного ремня, привязав один конец к перилам, а на другом сделав затяжной узел, который теперь жестоко врезается ему в кадык.
– Эй, малыш, так кто же твой дружок?
– Питер Энтони Зелл, – спокойно отвечаю я, оглядываясь через плечо на заглянувшего в дверь Дотсета. Тот ухмыляется, на нем яркий шарф-шотландка, в руках исходит паром чашечка макдоналдсовского кофе.
– Мужчина, европеоид. Тридцать восемь лет. Работал страховым агентом.
– Попробую угадать, – подхватывает Дотсет, – съеден акулами. Нет, погоди! Покончил с собой. Верно, самоубийство?
– Похоже на то.
– Я в шоке! Ужасно!
Денни Дотсет – помощник главного прокурора, боевой конь с седой гривой и круглой жизнерадостной физиономией.
– Ой, ну ладно, извини, Хэнк. Кофе хочешь?
– Нет, сэр, спасибо.
Я докладываю ему обо всем, что смог узнать, порывшись в бумажнике из кожзама, найденном в заднем кармане потерпевшего. Зелл работал на компанию «Мерримак: жизнь и пожары», размещающуюся на Игл-сквер в здании Уотервест. Небольшая коллекция корешков от билетов в кино, все за последние три месяца. Вкусы у него были как у подростка: ремейк «Властелина колец», две серии научно-фантастического сериала «Далекий белый блеск», что-то из разряда «Супергерои против колдовства» в широкоформатном «Хуксетте». Никаких признаков семьи, никаких фотографий. Восемьдесят пять долларов пятерками и десятками. Водительские права с местным адресом: Южный Конкорд, проезд от Мэттью-стрит, 14.
– А, точно, знаю этот район. Симпатичные особнячки. У Ролли Льюиса там дом.
– И его били.
– Ролли?
– Потерпевшего. Смотрите.
Я поворачиваюсь к искаженному лицу страховщика и указываю на желтоватые кровоподтеки на правой скуле:
– Кто-то его хорошенько приложил.
– А, да, это точно.
Дотсет, зевнув, прихлебывает кофе. Ньюгэмпширские власти давно добивались, чтобы на каждый труп вызывали кого-нибудь из прокуратуры. Чтобы, если это окажется убийством, прокурорские с самого начала были в курсе дела. В середине января власти штата ответили на это отказом, сочтя требование излишне обременительным при нынешних необычных обстоятельствах: коллеги Дотсета воронами летели через весь штат на каждый труп, который вовсе не был убийством. Теперь сообщать или не сообщать о 10–54 С оставили на усмотрение следователя. Я обычно иду им навстречу и вызываю прокурорских.
– Еще что новенького, молодой человек? – спрашивает Дотсет. – В сквош до сих пор поигрываешь?
– Я ракетку в руках не держал, сэр, – рассеянно отвечаю я, рассматривая мертвеца.
– Да? С кем же это я тебя перепутал?
Я в задумчивости постукиваю пальцем по подбородку. Зелл был малорослым, примерно пяти футов шести дюймов. Коренастый толстячок. Надо же, мысли неудержимо вертятся в голове. Это потому, что с трупом что-то не так – с трупом или с самоубийством, – и я все пытаюсь сообразить, что именно.
– Телефона нет, – бормочу наконец.
– Что?
– Бумажник на месте и ключи тоже, а мобильного нет.
Дотсет пожимает плечами:
– Выбросил в помойку. Бет свой тоже выкинула. Так паршиво работал, что она решила избавиться от этой дряни.
Я киваю, приговаривая: «Конечно, конечно…» – а сам все разглядываю Зелла.
– И еще, нет записки.
– Да ну? – Он опять пожимает плечами. – Может, ее найдет друг. Или начальник. – Дотсет с улыбкой допивает кофе. – Этот народ всегда оставляет записки. Хотя вроде бы такое дело нынче в объяснениях не нуждается, а?
– Да, сэр, – бормочу я, поглаживая усы, – да, конечно.
На прошлой неделе тысячи паломников со всей Юго-Восточной Азии собрались в Катманду и взошли на костер. Монахи выстроились в круг и возносили молитвы, а потом бросились в пламя. В Центральной Европе продаются DVD с мастер-классами вроде «Как правильно набить карманы камнями» или «Как смешать коктейль из барбитуратов у себя на кухне». На американском Среднем Западе: в Канзас-сити, Сент-Луисе, Де-Мойне – в моде огнестрелы, большинство вышибает себе мозги из дробовика.
А наш Конкорд почему-то стал городом висельников. Тела обнаруживают в кладовках, в сараях, в недостроенных подвалах. В прошлую пятницу один владелец мебельного склада испробовал голливудский метод – привязал к изгибу водосточной трубы пояс от банного халата. Только труба не выдержала, и он свалился во двор живым, переломав все четыре конечности.
– Все равно это трагедия, – равнодушно заявляет Дотсет. – Каждая смерть – трагедия.
Он бросает взгляд на часы: ему пора. Но я все сижу на корточках, все щурюсь на труп страховщика. Питер Зелл выбрал на последний день жизни мятый коричневый костюм и голубую рубашку. Носки в тон, но не совсем: коричневые – только один темный, а другой посветлее. Оба с растянутыми резинками, съехали на лодыжки. Ремень на шее – то, что доктор Фентон назвала бы «лигатура», – хорош: блестящая черная кожа, на золотой пряжке выгравировано «B&amp;R».
– Эй, сыщик! – окликает Дотсет, и я моргаю, подняв на него глаза. – Ты еще что-то хотел сказать?
– Нет, сэр, спасибо.
– Не напрягайся. Работай в охотку, молодой человек.
– Только… постойте!
– Извини?
Я выпрямляюсь, разворачиваюсь к нему:
– Ну вот я намерен кое-кого убить…
Пауза. Дотсет разыгрывает долготерпение мученика – забавляется.
– И живу я в такие времена и в таком городе, где люди то и дело убивают себя. Направо и налево. Это – город висельников.
– Так-так…
– Не стоит ли мне, убив жертву, изобразить самоубийство?
– Возможно.
– Значит, возможно?
– Да-да, возможно. Только вот это… – Дотсет тычет большим пальцем в обмякший труп, – это самоубийство.
Он, подмигнув, толкает дверь туалета и оставляет меня наедине с Питером Зеллом.

* * * 

– Так что, Тянучка, вызываем тележку мясника или сами вскроем подарочек?
Я отвечаю Майкельсону суровым неодобрительным взглядом. Терпеть не могу это наигранное бездушие, жесткий юморок вроде «тележки мясника» и всяких там «подарочков», а Ричи Майкельсон знает, что я этого терпеть не могу, и нарочно меня дразнит. Он дожидался под дверью туалета. Теоретически охранял место преступления, а практически жевал яичный макмаффин прямо из желтой целлофановой обертки и капал светлым жиром на форменную рубашку.
– Брось, Майкельсон. Здесь человек умер.
– Прости, Тянучка.
От этой клички я тоже не в восторге, и это Ричи прекрасно известно.
– Через час сюда подъедет кто-нибудь от доктора Фентон, – говорю я, и Майкельсон кивает, рыгнув в кулак.
– Отдашь ей? – Он комкает и бросает в мусор обертку от завтрака. – Я думал, она больше не занимается самоубийцами.
– На усмотрение следователя, – отвечаю я, – а я считаю, что в данном случае вскрытие показано.
– Да ну?
– Вот и «ну»!
Ему, в сущности, все равно. А Триш Макконнелл тем временем уже работает. Она в дальнем конце зала – маленькая подвижная женщина с черным хвостиком волос из-под форменной фуражки. Приперла к сифону с содовой компанию подростков и снимает показания. Ручка так и летает над блокнотом. Макконнелл не ждет указаний следователя, а предугадывает их. Макконнелл мне нравится.
– Хотя, знаешь, – тянет Майкельсон просто разговора ради, хочет меня достать, – сверху велели, чтобы мы сворачивались побыстрее.
– Знаю.
– Стабильность и единство населения, вся эта мура…
– Да.
– К тому же владелец вот-вот взорвется – клиентам руки помыть негде.
Майкельсон показывает глазами на прилавок, из-за которого на нас пялится краснолицый хозяин «Макдоналдса». Его грозный взгляд довольно смешон на фоне ярко-желтой рубахи и жилетки в цвет кетчупа. Для него каждая минута в присутствии полиции – потерянная выручка, и понятно, что этот тип уже тыкал бы пальцем мне в лицо, не опасайся он ареста по статье шестнадцатой. Рядом околачивается юнец, который, прикрываясь отросшими волосами, стреляет глазами то на сердитого начальника, то на пару полицейских, решая, кому уделить больше презрения.
– Обойдется, – говорю я Майкельсону. – В прошлом году часов на шесть или даже двенадцать закрыли бы все место преступления, а не только мужской сортир.
– Новые времена, – пожимает плечами Майкельсон.
Я, поморщившись, поворачиваюсь к хозяину спиной. Пусть себе кипятится. Это ведь даже не настоящий «Макдоналдс». Настоящая фирма схлопнулась в августе прошлого года, когда девяносто четыре процента ее капитала испарились за три недели рыночной паники. От нее остались сотни тысяч ярких витрин, и многие из них, вроде этого заведения на главной улице Конкорда, захватили пираты. Такие вот предприимчивые местные жители, срывающие куш на торговле съестным без утомительных выплат по франшизе.
Настоящих «Севен-Элевен» тоже не осталось, как и «Данкин Донатс». Булочные «Панера» кое-где еще существуют, хотя супружеская пара, которой принадлежала сеть, ударилась в духовные практики и сменила весь персонал на единоверцев, так что не стоит туда заходить, если вы не в настроении послушать Новое Евангелие.
Я даю отмашку Макконнелл, показывая ей и Майкельсону, что классифицирую дело как «при подозрительных», и получаю в ответ от Ричи саркастически поднятую бровь. А вот Макконнелл с благодарностью кивает в ответ и перелистывает страничку блокнота. Я раздаю работающим на месте преступления необходимые указания. Макконнелл – закончить с опросом свидетелей, а потом отыскать и уведомить родных потерпевшего. Майкельсону – дальше сторожить дверь, пока за трупом не приедут от Фентон.
– Разумно, – одобряет Макконнелл, закрывая блокнот.
– Делать тебе нечего, – ворчит Майкельсон.
– Брось, Ричи, – примирительно возражаю я, – человек умер.
– Да, Тянучка, – отвечает он, – ты это уже говорил.
Я салютую коллегам, киваю на прощание и вдруг замираю, едва приоткрыв ту дверь, что выходит из зала на парковку. Через площадку торопится к нам взволнованная женщина в красной зимней шапочке, но без пальто и без зонтика, защитившего бы от густого снегопада. Будто она только что выскочила откуда-то и вот скользит легкими прогулочными туфельками по слякоти. Она видит меня, встречает мой взгляд, и я улавливаю момент, когда она узнает во мне полицейского. Женщина озабоченно хмурится и тотчас разворачивается на каблуках, чтобы поспешить прочь.

* * * 

Я еду на север от «Макдоналдса» по Драйв-стрит, мой служебный «Шевроле-импала» осторожно маневрирует по толстой наледи на дороге. Вдоль улицы выстроились машины – припаркованные и забытые, заваленные снегом по ветровое стекло. Проезжаю «Центр искусств», красивое здание из красного кирпича с большими окнами. Заглядываю мимоходом в набитую битком кофейню, открытую кем-то напротив. Перед магазином стройтоваров Кольера змеится очередь, должно быть, у них новые поставки. Лампочки, лопаты или гвозди. На стремянке стоит мальчишка-школьник, переправляет ценник на картонке и вписывает новые товары черным маркером.
«Сорок восемь часов», – думаю я. Большая часть дел об убийствах раскрывается или становится «висяком» в первые сорок восемь часов после преступления.
Моя машина – одна из немногих в городе, поэтому прохожие оборачиваются мне вслед. К забитой досками двери агентства недвижимости и закладных «Уайт-пик» привалился какой-то пьянчуга. У вестибюля с банкоматами болтается стайка подростков – передают по кругу косяк с марихуаной. Парнишка с дрянной козлиной бородкой лениво выдыхает дым в холодный воздух.
На стеклянной витрине бывшего офисного здания-двухэтажки на углу Стэйт и Блейк-стрит нацарапано граффити. Буквы высотой по шесть футов гласят: «ВРУТ ВРУТ ВСЕ ВРУТ».
Я жалею, что так набросился на Ричи Майкельсона. К тому времени, как я получил свою должность, жизнь у патрульных уже была несладкой, и прошедшие с тех пор четырнадцать недель ее не улучшили. Да, у копов сейчас самые надежные и оплачиваемые рабочие места в стране. И да, в сравнении с прошлым годом серьезного роста преступности в Конкорде по большинству категорий не отмечается, за несколькими заметными исключениями. Согласно «Акту о безопасности и стабильности» в Соединенных Штатах теперь запрещено производство, продажа и покупка всех видов огнестрельного оружия, но прививается этот закон туго, особенно в штате Нью-Гэмпшир.
Все же на улицах в настороженных глазах граждан постоянно ощущается возможность насилия, и это ощущение медленно перемалывает и выжигает изнутри сотрудников действующего патруля, как солдат на войне. На месте Ричи Майкельсона я бы тоже устал, перегорел и временами огрызался на людей.
На Уоррен-стрит работает светофор, и, хоть я и полицейский и один на всю улицу, все равно останавливаюсь на перекрестке и барабаню пальцами по баранке, дожидаясь зеленого. Смотрю в ветровое стекло и думаю о той женщине, что спешила куда-то без пальто.

* * * 

– Новость все слышали? – спрашивает детектив Макгалли, большой и шумный парень. Вместо микрофона он сложил рупором ладони. – Насчет новой даты.
– Какая еще дата? – обалдело вопрошает детектив Андреас, вскочив с места. – Дата всем известна. Чтоб она провалилась, эта дата!
Известная всем дата – 3 октября, через шесть месяцев и одиннадцать суток от сего дня. Именно тогда в Землю врежется ком углерода и силикатов диаметром шесть с половиной километров.
– Речь не о том, когда приземлится эта большая котлета, – возражает Макгалли, размахивая номером «Конкордского наблюдателя». – Дата, когда наши гении скажут, где она упадет!
– Да видел, – кивает детектив Калверсон, читающий за своим столом «Нью-Йорк таймс». – Вроде бы 9 апреля.
Мой стол стоит в углу, рядом с мусорной корзиной и маленьким холодильником. Передо мной открытый блокнот. Освежаю в памяти осмотр места преступления. Собственно, это даже не блокнот, а тетрадка, в каких студенты пишут конспекты. Мой отец был профессором, и после его смерти на чердаке мы нашли двадцать пять коробок с такими вот тонкими зеленовато-голубыми тетрадками. Я до сих пор ими пользуюсь.
– 9 апреля? Очень уж скоро. – Андреас опускается на стул и хриплым шепотом повторяет. – Очень уж скоро…
Калверсон вздыхает и покачивает головой, а Макгалли фырчит себе под нос. Мы четверо – все, что осталось от следственного отдела по уголовным делам совершеннолетних конкордской полиции. С августа прошлого года трое преждевременно ушли в отставку, один внезапно и необъяснимо пропал, да еще детектив Гордон, сломав руку при аресте домашнего насильника, взял отпуск по состоянию здоровья да так и не вернулся из него. После волны сокращений в начале декабря одного патрульного повысили до детектива. Поэтому я – детектив Пэлас.
У нас с личным составом еще не так плохо. В отделе несовершеннолетних осталось двое: Петерсон и Геррера. Отдел технических преступлений с первого ноября вовсе распустили.
Макгалли открывает сегодняшний выпуск «Нью-Йорк таймс» и принимается читать вслух. Я обдумываю дело Зелла и пересматриваю записи. «Никаких признаков постановки или борьбы… Мобильный телефон? Лигатура: ремень, золотая пряжка…»
Черный ремень из хорошей итальянской кожи с гравировкой «B &amp; R».
– «По словам астрономов из центра астрофизики Гарвард-Симпсон в Кембридже, Массачусетс, – Макгалли вслух зачитывает „Наблюдатель“, – критическая дата приходится на 9 апреля. Специалисты центра вместе с легионами других астрономов, астрофизиков и увлеченных дилетантов следят за неотступным приближением массивного астероида Майя, официально называемого 2 – 11GV1…»
– Господи! – стонет в тоске и ярости Андреас и, вскочив, бросается к столу Макгалли. Андреас – маленький дерганый человечек сорока с лишним лет, но густые черные кудряшки на голове придают ему сходство с херувимом. – Все это нам известно! Думаешь, на всей планете найдется хоть один, кто не знает?
– Спокойней, дружок, – останавливает его Макгалли.
– Просто меня бесит, когда они повторяют это снова и снова, раз за разом! Словно вбивают в голову.
– Газетные статьи так и пишутся, – вставляет Калверсон.
– Ну а меня это бесит!
– Однако же… – улыбается Калверсон. Он – единственный афроамериканец в уголовном отделе. А также единственный афроамериканец во всей конкордской полиции, и иногда его любя называют «Единственный черный Конкорда», хотя это, строго говоря, неверно.
– Ладно-ладно, пропущу, – Макгалли похлопывает несчастного Андреаса по плечу. – «Ученые исследовали…» пропускаю, пропускаю… «некоторые разногласия, ныне разрешенные…» дальше, дальше, дальше… вот! «В указанную дату апреля, когда до столкновения останется всего пять с половиной месяцев, с учетом склонения и прямого восхождения удастся определить, в какой точке земной поверхности упадет Майя, с точностью до пятнадцати миль».
К концу фразы баритон Макгалли благоговейно затихает, и он, присвистнув, добавляет от себя:
– Надо же, до пятнадцати миль!
Ему отвечает тишина, только радиатор позвякивает. Андреас стоит у стола Макгалли, заглядывая в газету. Руки его опущены и сжаты в кулаки. Калверсон в своем уютном уголке берется за ручку и чертит на бумажном листке длинные линии. Я закрываю тетрадку, запрокидываю голову, выбираю глазами точку на потолке рядом с фестончатой люстрой.
– Ну вот и вся суть, дамы и господа, – провозглашает Макгалли. Он уже оправился и хвастливо размахивает газетой. – Дальше отклики, комментарии и все такое прочее.
– Отклики? – скулит Андреас, простирая руки к газете. – Какие еще отклики ?
– Ну, знаешь, премьер-министр Канады, например, заявляет: «А, надеюсь, он упадет на Китай», – хихикает Макгалли. – Президент Китая в ответ говорит: «Не в обиду Канаде, у нас иная точка зрения». Ну и все такое.
Андреас рычит от злости. Я вроде как наблюдаю за происходящим, но на самом деле думаю, сфокусировав взгляд на люстре. Парень среди ночи заходит в «Макдоналдс» и вешается в кабинке для инвалидов. Он заходит в «Макдоналдс», время середина ночи…
Калверсон торжественно поднимает свой листок. На нем простой график. Оси Х и У.
– Тотализатор «Астероид» при полиции Конкорда, – провозглашает он. – Делайте ваши ставки!
Детектив Калверсон мне нравится. Нравится, что он и теперь одевается как настоящий детектив. Сегодня на нем костюм-тройка, галстук с металлическим отливом и в кармашке такой же платочек. Многие сейчас стали носить то, что поудобнее. Андреас, например, одет в футболку с длинным рукавом и свободные джинсы, на Макгалли спортивная форма «Вашингтонских Краснокожих».
– Коль уж нам все равно умирать, – заканчивает Калверсон, – обдерем сперва на несколько зеленых наших братьев и сестер из патрульного.
– Это конечно, – Андреас беспокойно оглядывается, – но как тут предскажешь?
– Предсказать – это что! – Макгалли азартно хлопает коллегу по спине сложенным «Наблюдателем». – Вот как денежки получить, бродяга?
– Я первый, – вызывается Калверсон. – Ставлю сотню на Атлантический океан.
– Сорок зеленых на Францию, – Макгалли роется в бумажнике. – Так им и надо, паршивцам.
Калверсон несет свой график в мой угол, бросает листок на стол.
– А ты, Икабод Крейн, что скажешь?
– Угу, – рассеянно отзываюсь я, вспоминая синяки под глазом у мертвеца. Кто-то сильно ударил Питера Зелла по лицу, недавно, но не в последние дни. Может, две недели назад? Или три? Доктор Фентон скажет точно.
Калверсон, нетерпеливо подняв бровь, ждет ответа.
– Детектив Пэлас?
– Трудно сказать, знаешь ли. Слушайте, ребята, где вы покупаете ремни?
– Ремни? – Андреас опускает глаза на свою талию, потом закатывает, словно вспоминая. – Я подтяжки ношу.
– Я у Хэмфри, – говорит Калверсон, – это в Манчестере.
– Мне Анжела покупает, – сообщает Макгалли, ссутулившись над спортивным разделом газеты. – Что за вопрос, Пэлас?
– Над делом работаю, – объясняю я дружно обернувшимся ко мне сослуживцам. – Утром в «Макдоналдсе» нашли труп.
– Как я понял, там самоповешение, – уточняет Макгалли.
– Мы пока называем это смертью при подозрительных обстоятельствах.
– Мы? – Калверсон одобрительно улыбается мне. Андреас все стоит у стола Макгалли, рассматривает газетную страницу, прижав ладонь ко лбу.
– Использован черный ремень. Стильный. На пряжке – «B &amp; R».
– «Белнап и Роуз», – сообщает Калверсон. – Постой-ка, ты думаешь, там убийство? Чертовски людное место для убийства.
– Точно, «Белнап и Роуз», – отзываюсь я. – Слушай, в остальном потерпевший одет так себе, похвастаться нечем. Простой коричневый костюм, старая рубаха с пятном на кармашке, разные носки. И ремень на нем был – дешевый коричневый поясок. А лигатура – настоящая кожа, ручная выделка.
– Предположим, – говорит Калверсон. – Ну пошел он в «B &amp; R», купил себе стильный ремешок, чтобы на нем повеситься.
– Вот-вот, – вставляет Макгалли, переворачивая страницу.
– Неужели? – Я в нетерпении встаю из-за стола. – Выглядит очень правдоподобно. Я собираюсь вешаться. Я – обычный парень, одеваюсь по-простому, у меня, надо думать, дома не один ремень. Зачем бы мне тратить двадцать минут на поездку в шикарный магазин мужской одежды, покупать особый ремень для самоубийства?
Я немного разгорячился, подался вперед, расхаживаю туда-сюда перед столом, поглаживаю усы.
– Почему бы мне, знаешь ли, не воспользоваться теми, что у меня есть?
– Кто его знает? – тянет Калверсон.
– И главное, – зевнув, добавляет Макгалли, – кому какое дело?
– Да… – спохватываюсь я и сажусь на место, снова открываю свою тетрадку. – Конечно.
– Ты Пэлас, прямо инопланетянин, – замечает Макгалли и, быстрым движением скомкав спортивную страничку, швыряет ее мне в голову. – Как будто с другой планеты!

2

За столом охраны в здании Уотервест сидит дряхлый старик. При виде меня он медленно моргает, словно только что очнулся от дремоты. Или от смерти.
– У вас здесь с кем-то назначена встреча?
– Нет, сэр, я полицейский.
На охраннике сильно помятая рубаха, форменная фуражка изуродована вмятиной на тулье. Утро уже не раннее, но в сером вестибюле тускло. В полумраке вяло мотаются по полу шарики пыли.
– Я – детектив Генри Пэлас, – предъявляю ему значок, но он не смотрит. Мне все равно, и я заботливо прячу значок обратно. – Я служу в следственном отделе полиции Конкорда и сейчас расследую подозрительную смерть. Мне нужно побывать в офисе компании «Мерримак. Жизнь и пожары».
Старик откашливается:
– Ты что это, сынок? На голову выше всех, что ли?
– Примерно так…
Дожидаясь лифта, оглядываю темный вестибюль. Гигантское, тяжелое и приземистое растение сторожит один угол; над рядом латунных почтовых ящиков – безжизненный пейзаж Белых гор; престарелый охранник изучает меня со своего насеста. Вот что видел мой страховщик утром сутки через сутки, начиная рабочий день. Когда со скрипом открывается дверь лифта, я втягиваю ноздрями затхлый воздух. Здесь, в вестибюле, ничто не противоречит версии самоубийства.
Босса Питера Зелла зовут Теодор Гомперс. Бледный, одетый в синий костюм мужчина с обвислым подбородком ничуть не удивился, услышав от меня новость.
– Зелл, значит. Жаль. Налить вам?
– Нет, спасибо.
– Как вам погодка, а?
– Угу…
Мы сидим у него в кабинете, и он пьет джин из низкой рюмочки, рассеянно потирает ладонью подбородок, поглядывает в большое окно на снег, засыпающий Игл-сквер.
– Многие говорят, это из-за астероида, снег-то. Слыхали, да?
Гомперс говорит негромко, задумчиво, не отрывая взгляда от улицы за окном.
– Только это вранье. Он еще в двухстах восьмидесяти миллионах миль, не так близко, чтобы влиять на погоду.
– Да уж…
– Потом, конечно, будет влиять. – Он вздыхает и медленно, по-коровьи, поворачивает ко мне голову. – Люди толком не понимают, видите ли.
– Не сомневаюсь, что вы правы, – терпеливо говорю я, держа наготове голубую тетрадку и ручку. – Не расскажете ли мне о Питере Зелле?
Гомперс делает еще глоток джина.
– Особенно и нечего рассказывать-то. Парень был прирожденный клерк, это точно.
– Прирожденный клерк?
– Ага. Я сам начинал секретарем, хоть и со степенью по статистике и все такое. Но я переключился на продажи, понемногу пробился в управление да здесь и остался. – Гомперс разводит руками, указывая на свой кабинет, и застенчиво улыбается. – А Питер никуда не пробивался. Я не говорю, что это плохо, но он никуда не стремился.
Я кивнул, царапая в тетрадке под полупьяный говорок Гомперса. Кажется, Зелл был, можно сказать, волшебником статистического анализа, обладал почти сверхъестественной способностью разбираться в длинных столбцах демографических сводок и делать точные предсказания риска и прибыли. Кроме того, если верить рассказу, он был болезненно застенчив. Ходил потупившись; больше, чем «Привет» и «Все в порядке», из него было не выжать; на совещаниях сидел в последнем ряду, уставившись на собственные руки.
– И, слушайте, с любого совещания он выскакивал за дверь первым, – продолжает Гомперс. – Чувствовалось, что ему куда уютнее у себя за столом, с калькулятором и статистическими сводками, чем с нами, людьми.
Я записываю, поощрительно кивая, чтобы он не умолкал, а сам думаю, что этот парень, Питер Энтони Зелл, начинает мне всерьез нравиться. Я люблю людей, которые с удовольствием делают свою работу.
– Еще скажу про него, про Зелла то есть, что все это безумие его вроде бы не слишком задевало. Даже вначале, когда все только начиналось.
Гомперс запрокидывает голову к окну, к небу, и я догадываюсь, что под «только начиналось» он подразумевает начало прошлого лета, когда астероид проник в сознание обывателя. Ученые засекли объект еще в апреле, но в первые пару месяцев он появлялся только в колонках разных странностей под шутливыми заголовками вроде «Смерть с неба?» или «Небо падает!». Для большинства угроза стала реальностью в начале июня, когда шансы на попадание достигли пяти процентов, а окружность Майя оценили от четырех с половиной до семи километров.
– Ну вы помните: люди сходят с ума, люди рыдают на рабочем месте. А Зелл, как я говорил, просто работал, не поднимая головы. Как будто считал, что астероид летит на всех, кроме него.
– А в последнее время? Были перемены? Депрессия?
– Ну, – задумывается он, – знаете… постойте-ка… – и вдруг умолкает, прикрыв рот ладонью, прищурившись, словно разглядывает неясное пятнышко вдали.
– Мистер Гомперс?
– Да я только… простите, вспоминаю кое-что. – Он на секунду прикрывает глаза, потом резко открывает, и я, на минуту усомнившись в надежности свидетеля, гадаю, сколько рюмочек джина он употребил за это утро. – Такое дело, был один случай.
– Случай?
– Да, у нас работала одна девушка, Тереза, бухгалтер, так она явилась на Хеллоуин в костюме астероида.
– О?
– Понимаю. Сумасшедшая, да? – Гомперс ухмыляется собственному воспоминанию. – Просто большой черный мешок для мусора с числами, знаете. Два-ноль-один-один-джи-ви-один на бейджике. Многие смеялись – одни больше, другие меньше. Но Зелл ни с того ни с сего просто взорвался. Завопил, заорал на девушку, его просто трясло всего. Страшное дело, тем более что он, как я говорил, обычно был таким тихим. В общем, он извинился, но на следующий день не вышел на работу.
– Долго его не было?
– Неделю. Или две? Я думал, он совсем ушел, но потом он явился, ничего не объясняя, таким же как прежде.
– Таким же?
– Ага. Тихий, спокойный, сосредоточенный. Усердный работник, исполнительный. Даже когда работы не стало.
– Не стало? Простите? – недоумеваю я.
– Работа кончилась. С конца осени или начала зимы мы, знаете, больше не открываем полисов. – Гомперс мрачно улыбается на мой вопросительный взгляд. – Я к тому, детектив, что хотели бы вы сейчас застраховать свою жизнь?
– Пожалуй, нет.
– Вот-вот, – он, потянув носом, осушает рюмку. – Пожалуй, нет.
Свет мигает, Гомперс, подняв голову, бормочет «Давай-давай», и лампы тут же разгораются снова.
– Словом, я поставил Питера заниматься чем все занимаются, то есть проверять заявления, искать фальшивки и сомнительные претензии. Выглядит бредом, но именно этим занимается сейчас наша головная компания – предотвращением мошенничества. Лишь бы сохранить основной капитал. Из начальства многие обналичили свою долю и теперь строят бункеры на Бермудах или в Антигуа. Сами понимаете. Но наш – нет. Наш, между нами, надеется в последний момент купить себе билет на небеса. Так мне кажется.
Я не смеюсь. Постукиваю ручкой по тетрадке, пытаюсь разобраться в полученной информации, сопоставить время событий.
– Как вы думаете, я могу с ней поговорить?
– С кем?
– С женщиной, о которой вы упомянули, – заглядываю в записи. – С Терезой.
– А она давно ушла, детектив. По-моему, сейчас она в Новом Орлеане. – Гомперс склоняет голову, и его речь становится плохо разборчивой. – Из молодежи многие туда отправились. И моя дочка тоже. – Он снова смотрит в окно. – Я еще чем-то могу помочь?
Я разглядываю страницу, исписанную моими каракулями. Ну чем еще он может помочь? 
– А как насчет друзей? У мистера Зелла были друзья?
– Хм… – Гомперс склоняет голову к плечу, оттопыривает нижнюю губу. – Один был. Не знаю, кто он был. Пожалуй, друг. Какой-то парень, такой здоровенный толстяк с большими лапами. Прошлым летом я раз или два видел, как Зелл с ним обедал за углом в «Воркс».
– Большой парень, говорите?
– Я говорю: здоровенный толстяк, да так оно и есть. Я потому запомнил, что, во-первых, никогда не видел, чтобы Питер выходил на обед, это само по себе было необычно. А во-вторых, Питер был малорослый, так что в паре с этим типом смотрелся особенно примечательно, понимаете?
– Имя вы знаете?
– Того верзилы? Нет, я с ним и не разговаривал.
Я поудобнее перекладываю ноги, пытаюсь сообразить, о чем еще надо спрашивать. О чем полагается спрашивать, что еще мне нужно узнать.
– Сэр, вы не знаете, где Питер заполучил синяки?
– Что?
– Под глазом…
– Ах да. Он сказал, что упал с лестницы. Пару недель назад, вроде бы.
– С лестницы?
– Так он сказал.
– Ясно…
Я и это записываю. В голове начинают смутно вырисовываться направления расследования. От выплеска адреналина правую ногу дергает, так что она, лежащая на колене левой, слегка подпрыгивает.
– Последний вопрос, мистер Гомперс. Вы не знаете, у Зелла были враги?
Гомперс потирает подбородок ребром ладони, глаза его сходятся на мне.
– Враги, говорите… Вы же не думаете, что его кто-то убил, а?
– Ну, возможно. Скорее, нет. – Я захлопываю тетрадку и встаю. – Вы позволите осмотреть его рабочее место?

* * * 

Всплеск адреналина, простреливший мне ногу во время беседы с Гомперсом, разошелся теперь по всему телу, растекся по жилам, наполнил меня странным электрическим голодом.
Я – полицейский, тот, кем всегда мечтал стать. Шестнадцать месяцев прослужил в патруле. Почти всегда в ночной смене, почти всегда в секторе 1, на Лоудон-роуд от Уолмарта до концевого проезда. Шестнадцать месяцев с восьми вечера до четырех утра патрулировал четыре с половиной мили. Разнимал драчунов, развозил пьяных, гонял попрошаек и шизу с парковки на Маркет-баскет.
Мне это нравилось. Даже прошлым летом нравилось, хотя времена настали странные, новые времена. А потом, к осени, работа стала еще труднее и необычнее, но она мне по-прежнему нравилась.
Правда, с тех пор как я стал следователем, меня осаждает мучительное непонятное чувство, какая-то неудовлетворенность, ощущение неудачи, несвоевременности. Как будто, получив работу, которой добивался всю жизнь, я в ней разочаровался. Или она во мне.
А вот сегодня это ощущение электрического разряда, звенящего и затихающего как пульс! И я подумал: так его и так, может, это оно? Действительно оно?

* * * 

– Что вы, собственно, ищете?
Это скорее упрек, чем вопрос. Я отрываюсь от своего занятия, методичного обыска ящиков в письменном столе Питера Зелла, и вижу лысую женщину в черной, узкой как карандаш юбке с белой блузкой. Эту женщину я видел из «Макдоналдса» – это она подошла к дверям ресторана и отвернула в сторону, затерявшись среди машин на парковке. Я узнаю бледную кожу и глубокие черные глаза, хотя утром на ней была ярко-красная шерстяная шапочка, а теперь голова непокрыта и гладкий белый скальп отражает резкий свет ламп.
– Ищу улики, мэм. Следственная рутина. Я – детектив Генри Пэлас из полиции Конкорда.
– Какие же тут улики? – удивляется она. У нее пирсинг: одна ноздря украшена золотой кнопочкой. – Гомперс сказал, Питер покончил с собой.
Я не отвечаю, поэтому она проходит ко мне через душный кабинет и молча смотрит, как я работаю. Она хороша собой, эта женщина: мелкие сильные черты лица, осанистая. На вид лет двадцати четырех, может быть пяти. Я задумываюсь, какого мнения о ней был Питер Зелл?
– Ну, – говорит она, выждав секунд тридцать, – Гомперс велел узнать, не нужно ли вам чего. Вам что-нибудь нужно?
– Нет, спасибо.
Она смотрит поверх меня и на меня, на мои пальцы, копающиеся в ящиках покойника:
– Простите, что, вы сказали, ищете?
– Еще не знаю. Ход следствия невозможно предсказать заранее. Оно движется от одного клочка информации к следующему.
– Ах, так?.. – Когда девушка поднимает брови, на лбу у нее собираются мелкие морщинки. – Звучит как выдержка из учебника.
– Гм… – Я сдерживаю себя. Это действительно была прямая цитата из «Уголовного расследования» Фарли и Леонарда, введение к главе шестой.
– Вообще говоря, кое-что мне нужно, – отзываюсь я, указывая на монитор Зелла, развернутый экраном к стене. – Что такое с этим компьютером?
– С ноября вся работа велась на бумаге, – пожимает плечами девушка. – Существует целая программа, с помощью которой наши файлы попадают в головной и региональный офисы, но она стала работать невероятно медленно, никакого терпения не хватало, поэтому вся компания вела операции офлайн.
– А-а, спасибо, – вежливо тяну я в знак признательности за напоминание.
С конца января Интернет в долине Мерримака действительно становился все менее и менее надежен. Началось это с виртуальной атаки на Южный Вермонт каких-то анархистов с неясными намерениями, а сил на восстановление не нашлось.
Женщина упорно стоит рядом, не переставая разглядывать меня.
– Так вы, простите, исполнительный ассистент мистера Гомперса?
– Прошу вас, – она закатывает глаза. – Просто секретарь.
– А зовут вас?..
Она медлит. Достаточно долго, чтобы дать мне понять, что, если захочет, оставит имя при себе, а потом говорит:
– Эддс. Наоми Эддс.
Наоми Эддс. Я успел заметить, что она не лысая, то есть не совсем лысая. Ее голова покрыта прозрачным светлым пушком, на вид мягким, гладким и приятным, как коврики в кукольном домике.
– Вы позволите задать вам несколько вопросов, мисс Эддс?
Она не отвечает, но и не уходит – просто стоит, задумчиво разглядывая меня. И я начинаю опрос. Она проработала здесь четыре года. Да, мистер Зелл уже работал, когда она пришла. Нет, они не были близко знакомы. Она подтверждает портрет Зелла, нарисованный Гомперсом: тихий, усердный, плохо социализирован. Только она употребляет слово «неловкий», и мне это нравится. Она припоминает случай на Хеллоуин, когда Питер набросился на Терезу из бухгалтерии, но не помнит его недельного отсутствия после этого.
– Если совсем честно, – признается она, – сомневаюсь, что заметила бы его отсутствие. Говорю же, мы не были близко знакомы. – Лицо ее смягчается, и на долю секунды я готов поклясться, что она смаргивает слезы, но доля секунды проходит, и она снова собранна и бесстрастна. – Хотя он был очень милый. Действительно приятный человек.
– Вы могли бы назвать его подавленным?
– Подавленным? – Она улыбается с легкой иронией. – Разве не все мы сейчас подавленны, детектив? Невыносимым грузом неизбежности. Вы не подавленны?
Я молчу, но фраза «невыносимый груз неизбежности» мне тоже нравится. Так лучше, чем «это сумасшествие» Гомперса и «большая котлета» Макгалли.
– А вы не заметили, мисс Эддс, когда и с кем вчера ушел мистер Зелл?
– Нет, – говорит она, и ее голос падает на полтона, а подбородок опускается к груди. – Я не заметила ни когда он покинул офис, ни с кем.
Я на секунду теряюсь, а когда соображаю, что эта внезапная наигранная серьезность – всего лишь подначка, девушка уже продолжает прежним тоном:
– Я сама ушла рано, около трех. У нас сейчас довольно свободное расписание. Но Питер, когда я уходила, точно был на месте. Я помню, как махнула ему на прощание.
Передо мной живо встает образ Питера Зелла вчера в три часа пополудни. Он провожает взглядом уходящую секретаршу шефа, красивую и собранную. Она с дружеским безразличием машет ему, и Зелл нервно кивает в ответ. Ссутулившись за своим столом, поправляет очки на переносице.
– А теперь, простите, – резко говорит Наоми Эддс, – мне нужно вернуться к работе.
– Конечно, – вежливо киваю я, мысленно добавляя: «Я тебя не звал. И не просил задерживаться». – Да, мисс Эддс, еще одно. Что вы делали сегодня утром у «Макдоналдса», где было найдено тело?
На мой неопытный взгляд, вопрос тревожит мисс Эддс – она отводит глаза, и на щеках проступает легкий румянец, – однако девушка овладевает собой и с улыбкой отвечает:
– Что делала? Я все время туда хожу.
– В «Макдоналдс» на Мэйн-стрит?
– Почти каждое утро. Точно. Выпить кофе.
– Выпить кофе можно гораздо ближе.
– У них хороший кофе.
– А почему вы не зашли?
– Потому что… потому что в последнюю минуту спохватилась, что забыла кошелек.
Я складываю руки на груди и выпрямляюсь в полный рост:
– Это правда, мисс Эддс?
Она складывает руки на груди, копируя мою позу, и смотрит прямо в глаза:
– А это правда просто следственная руина?
И я остаюсь провожать взглядом ее спину.

* * * 

– Вы про того коротышку спрашивали. Правильно?
– Простите?
Старикан охранник сидит на том же месте, где я его оставил, развернув стул к лифтам, словно застыл в этой позиции на все то время, что я работал наверху.
– Про того, кто умер. Вы сказали, идете в «Мерримак-жизнь» насчет убийства.
– Я сказал, что расследую подозрительную смерть.
– Ну да. Так это насчет коротышки. Мелкий, как белка, очкастый?
– Да. Его звали Питер Зелл. Вы были знакомы?
– Не-а. Не больше чем с любым, кто работает в здании. Здоровались. Вы коп, говорите?
– Детектив.
Дубленое лицо старика на миг сводит дальняя родственница улыбки.
– Я служил в авиации. Во Вьетнаме. А когда вернулся, тоже хотел стать копом.
– Эй, – повторяю я пустые слова, которыми мой отец обычно отвечал на пессимизм и безнадежность, – никогда не поздно!
– Ну, – охранник хрипло откашливается и поправляет мятую фуражку, – теперь-то уже поздно.
В тускло освещенном вестибюле тянутся секунды, а потом охранник говорит:
– Так прошлой ночью того худышку подхватил с работы тип с большим красным грузовиком.
– Красный грузовик? На бензине?
Бензина ни у кого нет – ни у кого, кроме полиции и армии. ОПЕК прекратила экспорт нефти в начале ноября, канадцы последовали ее примеру парой недель позже, и на этом все. Министерство энергетики пятнадцатого января вскрыло стратегические резервы, все получили бензина на девять дней и больше не получат.
– Не бензиновый, – поправляет охранник. – Судя по запаху, на растительном масле.
Я киваю и в волнении шагаю ближе к нему, разглаживая усы ребром ладони.
– Мистер Зелл сел в машину добровольно или против воли?
– Ну его никто не заталкивал, если вы об этом. И пистолетов я не видел – никакого оружия.
Я раскрываю тетрадку, щелкая ручкой.
– Как он выглядел?
– Выставочный «форд» старой модели. Шины восемнадцатидюймовые, «гудиер» без цепей. Сзади клубился дым и воняло как будто подгоревшим маслом.
– Так-так. Вы номера не заметили?
– Нет.
– А водителя рассмотрели?
– Нет. Я тогда не видел причин рассматривать. – Старик задумчиво моргает. Кажется, мой энтузиазм его позабавил. – Но он был крупный парень, это я точно говорю. Такой здоровяк.
Я, поспешно записывая, киваю.
– И вы уверены, что это был красный грузовик?
– Точно. Красный, среднего размера, на стандартной раме. А на боковой стенке кабины со стороны водителя большой флажок.
– Какой флажок?
– Какой флажок? США, – нехотя отвечает охранник, словно ему неприятно признавать существование других стран.
Я молча пишу целую минуту. Все быстрей и быстрей, шурша ручкой в тишине вестибюля, а старик рассеянно поглядывает на меня, склонив голову, словно я не человек, а музейная витрина. Потом я, поблагодарив, убираю тетрадь и ручку и выхожу на мостовую, под снег, засыпающий красный кирпич и известняк центральной части города. На секунду останавливаюсь, рассматривая воображаемую картинку, как кадр из фильма: застенчивый неловкий человечек в мятом коричневом костюме забирается на пассажирское сиденье блестящего красного грузовика с модифицированным двигателем и уезжает в последние часы своей жизни.

3

Этот сон, повторявшийся раз или два в неделю, уносил меня во времена, когда мне было двенадцать.
Сначала появляется внушительная фигура Райана Дж. Ордлера, бессменного шефа полиции Конкорда, ветерана уже тогда, когда в реальности я ежегодно видел его на летнем пикнике Семей и Друзей. Он неуклюже ерошил мне волосы и дарил монетку с головой бизона, такую же, как всем присутствующим детям. Во сне Ордлер стоит в полном обмундировании по стойке смирно и держит в руках Библию, на которую я кладу правую ладонь и повторяю за ним клятву хранить и поддерживать закон. Затем Ордлер торжественно вручает мне пистолет и значок, я отдаю честь, и он салютует в ответ. Гремит музыка – в этом сне есть музыка – и вот я уже детектив.
В реальной же жизни я вернулся в участок в девять тридцать утра нестерпимо холодным утром прошлого года после ночного патрулирования сектора 1 и обнаружил в своем шкафчике написанный от руки приказ с предписанием доложиться по начальству. Я зашел в комнату отдыха, плеснул в лицо водой и через две ступеньки взбежал по лестнице. В то время исполняющей обязанности администратора была лейтенант Ирина Пол, не так давно заменившая неожиданно уехавшего лейтенанта Ирвина Мосса.
– Доброе утро, мэм, – здороваюсь я. – Вы что-то хотели?
– Да, – отвечает лейтенант Пол, ненадолго оторвавшись от лежавшей перед ней черной папки с надписью на боку «Министерство юстиции США». – Секундочку…
– Конечно, – не тороплю я, оглядываясь.
И тут другой, низкий, голос рокочет из угла:
– Сынок…
Ордлер в мундире, но без галстука, с расстегнутым воротом возник в полумраке освещенного единственным окном кабинета. Со скрещенными на груди руками – не человек, а могучий дуб. Меня охватывает трепет, позвоночник распрямляется сам собой, и я отзываюсь:
– Доброе утро, сэр!
– Так вот, молодой человек, – лейтенант Пол поднимает голову, и шеф чуть заметно кивает на нее, показывая, чтобы я слушал внимательно. – Так вот. Вы позавчера вмешались в инцидент в подвале…
– Что? О!..
Я краснею и начинаю объяснять:
– Это новенький, он еще неопытней меня… – Я сам отслужил всего шестнадцать месяцев. – Новичок привел подозреваемого на предварительное задержание по статье шестнадцатой. Лицо без определенного места жительства…
– Верно, – говорит Пол, и я вижу перед ней рапорт о том инциденте. Мне это совершено не нравится, я уже потею. Буквально потею, несмотря на холод в кабинете.
– И он, я имею в виду офицера, словесно оскорблял подозреваемого, что я счел неприличным и нарушающим правила департамента.
– И вы позволили себе вмешаться. С тем, чтобы, смотрите-ка… – Она снова опускает глаза и перелистывает розовую кальку рапорта: – …Процитировать соответствующий параграф агрессивным и угрожающим тоном.
– Думаю, я бы выразился иначе. – Я поглядываю на шефа, но тот смотрит на лейтенанта Пол – это ее шоу.
– Просто джентльмен случайно оказался мне знаком. Простите, следовало сказать «подозреваемый». Дюн Шепард, белый, мужского пола, пятидесяти пяти лет. – Пристальный, но безразличный взгляд Ирины Пол меня сбивает, как и безмолвное присутствие шефа. – Мистер Шепард был вожатым нашего скаутского отряда. Тогда он работал бригадиром электриков в Пианкуке, но, надо полагать, ему в последнее время пришлось тяжело. Рецессия…
– Официально, – тихо поправляет Пол, – на мой взгляд, это депрессия.
– Да, мэм.
Лейтенант Пол снова смотрит в рапорт. Вид у нее измученный.
Этот разговор происходит в начале декабря, в холодные месяцы сомнений. Семнадцатого сентября астероид вышел в соединение, был невидим из-за близости к Солнцу, и получить новые данные не удавалось. Поэтому шансы, которые неуклонно росли с апреля – трехпроцентная вероятность столкновения, десятипроцентная, пятнадцатипроцентная, – застряли в конце осени и начале зимы на пятидесяти трех процентах. Состояние мировой экономики сменялось от плохого к худшему и много худшему. Двенадцатого сентября президент счел нужным подписать «Акт о безопасности и стабильности» и дал добро на вливание федеральных субсидий в государственные и местные правоохранительные органы. Для Конкорда это означало, что всю молодежь – еще моложе меня, иногда прямо со школьной скамьи – прогнали через учебку, заменившую полицейскую академию. Мы с Макконнелл между собой звали их «ежиками», потому что все новобранцы были одинаково подстрижены, имели одинаковые младенческие личики, холодные глаза и нагло себя вели.
По правде сказать, случай с мистером Шепардом был у меня не первым столкновением с молодыми коллегами.
Шеф прокашливается, и Пол откидывается назад, с удовольствием уступая ему место.
– Послушай, сынок, никто здесь не хочет от тебя избавиться. Мы с гордостью приняли тебя в патрульное подразделение, и если бы не нынешние необычные обстоятельства…
– Сэр, я в академии был первым на своем курсе, – начинаю я, спохватываюсь, что говорю слишком громко и перебиваю старшего по званию, но остановиться не могу: – У меня безупречное досье, ноль по превышению полномочий, ноль по жалобам от гражданских лиц, как до, так и после Майя.
– Генри, – мягко останавливает меня шеф.
– Я полагаю, начальник смены мне полностью доверяет!
– Молодой человек, – резко останавливает лейтенант Пол, подняв руку, – кажется, вы неправильно оцениваете ситуацию.
– Мэм?
– Вас не увольняют, Пэлас. Вас повышают.
Шеф Ордлер выдвигается в косой луч света, пробивающийся через маленькое окно.
– Мы решили, что, при данных обстоятельствах и с учетом твоих способностей, тебе нужно подыскать место повыше.
Я таращу глаза, ищу слова и, наконец, нахожу их:
– Но, согласно правилам, каждый должен отслужить в патруле два года шесть месяцев и только после этого может считаться пригодным для следственного отдела.
– Мы намерены пренебречь этим требованием, – объясняет Пол, складывая рапорт и бросая его в корзину. – Думаю, мы не станем пока менять ваш разряд, оставим 401 (к).
Это шутка, но мне не смешно, я едва держусь на ногах. Пытаюсь осмыслить и подобрать слова. Выбираю из «новые времена», «повышение», «во сне было не так».
– Ну вот, Генри, – сдержанно произносит шеф Ордлер, – конец дискуссии.

* * * 

Позже я узнал, что детектив Гарви Телсон, чье место я занял, преждевременно ушел в отставку, пополнив список «бегунов», которых к началу декабря набралось много. Люди уходили, чтобы заняться тем, чем им всегда хотелось: гонять на спортивных машинах, дать волю подавленным романтическим или сексуальным наклонностям, набить морду задире, донимавшему их в детстве. Детективу Телсону, оказывается, всегда хотелось участвовать в парусных гонках. На кубок Америки или что-то такое. Мне повезло.
Через двадцать шесть дней после той беседы в кабинете, через два дня после появления астероида в зоне видимости, лейтенант Пол бросила службу и уехала в Лас-Вегас к своим взрослым детям.
Тот сон, где Ордлер кладет мою руку на Библию и делает из меня детектива, больше не повторяется. Вместо него мне теперь часто снится другой.

* * * 

Как заметил Дотсет, мобильная связь нынче ненадежна. Набираешь номер, ждешь и иногда пробиваешься, а иногда нет. Многие верят, что Майя искажает гравитационное поле Земли, или магнетизм, или ионизацию, или что-то такое, но, конечно же, астероид, до которого еще 450 миллионов километров, влияет на сотовую связь не больше, чем погода. Наш техник Виленц как-то объяснял мне: сотовая служба разбита на сектора – ячейки или соты – и вырубаются они целиком, один за другим. Компании теряют сотрудников, потому что не могут их оплачивать, ведь им больше не платят по счетам. У них тоже свой список «бегунов», бури сносят вышки связи, и восстанавливать их некому, а вандалы и воры срывают провода. Вот ячейки и отмирают. А обо всем прочем, вроде смартфонов и прочих игрушек, можно совсем забыть. Один из пяти крупнейших провайдеров на прошлой неделе объявил, что начинает сворачивать бизнес. В газетном объявлении этот факт представили как свободное время, «подаренное» от щедрот компании тремстам пятидесяти пяти тысячам служащих и их семьям. Там же провайдер предупредил клиентов, что в течение двух месяцев обслуживание прекратится. Три дня назад любимая Калверсоном «Нью-Йорк таймс» выбила из министерства торговли предсказание о полном коллапсе телефонной связи к концу весны. Предполагалось, что правительство готовит план национализации этого бизнеса.
– Это, – фыркнул Макгалли, – надо понимать как полный коллапс к началу весны.
Иногда я, заметив на своем телефоне хороший сигнал, тороплюсь позвонить, чтобы не упустить случая.
– Ох, ну послушайте, что вам от меня нужно?!
– Добрый день, мистер Франс. Это детектив Генри Пэлас из полиции Конкорда.
– Я вижу, кто это, вижу…
Виктор Франс, судя по голосу, на грани истерики, но он всегда так разговаривает. Я сижу в «импале» перед Роллинс-парк, в паре кварталов от места жительства Питера Зелла.
– Ну-ну, мистер Франс, успокойтесь.
– Не хочу я успокаиваться, ясно? Я вас ненавижу всей душой. Ненавижу ваши звонки, ясно?
Я на дюйм-другой отодвигаю телефон от уха, потому что из трубки льется отрывистое рычание Франса:
– Я пытаюсь жить своей жизнью, понимаете? Это что, так страшно и ужасно – жить своей жизнью?
Я мысленно представляю этого отставного бандита: черные джинсы, увешанные цепочками, перстень с черепом и костями, тощие кисти и предплечья изрисованы татуировками змей. Крысиное личико кривится в наигранном гневе: надо же, приходится отвечать на звонок, выслушивать приказы от такого ботаника-полицейского, как я! Но такова, видите ли, судьба наркоторговцев, тем более попавшихся, на последней развилке американской истории. Может, Виктор и не знает «Акта о безопасности и стабильности в период подготовки к столкновению» наизусть, но суть он уловил.
– Сегодня мне требуется от вас совсем небольшая помощь, мистер Франс. Просто немного информации.
Франс в изнеможении выдыхает «Ох-ох-ох!» и тут же, как я и ожидал, дает задний ход:
– Ну хорошо, ладно. Так что за дело?
– Вы ведь разбираетесь в машинах?
– Да, конечно. Слушайте, детектив, вам что, нужно шины подкачать?
– Нет, спасибо. В последние недели люди начали модифицировать двигатели под органическое горючее.
– Кроме шуток? Вы цены на бензин видели?
Он шумно откашливается и сплевывает.
– Я ищу машину с такой модификацией. Красный грузовик среднего размера, «форд». На борту нарисован американский флаг. Как думаете, вам это по силам?
– Возможно. А если нет?
Я не отвечаю. Ответа не требуется, Франс сам знает.
С точки зрения правоохранительных органов, ярче всего действие астероида проявилось в пике наркомании и связанных с ней преступлений, во взлетевшем до небес спросе на все виды наркотиков – опиатов, экстази, метамфетамина, кокаина. В маленьких городках и сонных пригородах, на фермах – повсюду. Даже в таких приличных местах, как Конкорд, где прежде не было серьезных проблем с наркоманами. Федеральные власти, летом и осенью потыкавшись так и сяк, остановились на строгом и бескомпромиссном соблюдении закона. «Акт о безопасности» отменил право на хабеас корпус и прочие гражданские права для подозреваемых в импорте, обработке, выращивании и распространении любых видов запрещенных веществ. Такие меры сочли необходимыми для предотвращения насильственных преступлений, сохранения стабильности и поощрения производящей экономики в оставшееся до столкновения время.
Лично я знаю текст «Акта» наизусть.
– Хорошо, хорошо, – говорит Франс, – выясню, кто водит этот грузовик. Дайте мне неделю.
– Рад бы, но не могу, Виктор. Позвоню завтра.
– Завтра? – Он преувеличенно шумно вздыхает. – Гад же вы!
Шутка в том, что травка – единственное исключение. Марихуану узаконили в тщетной пока попытке сбить спрос на более жесткие и общественно опасные наркотики. А Виктора я поймал всего с пятью граммами марихуаны, это количество вполне можно было бы оправдать хранением для личных нужд. Если бы он не попытался продать ее мне, когда я субботним вечером возвращался после ужина в «Сомерсет». Арест в подобных обстоятельствах предоставлялся на усмотрение патрульного, и в случае Франса я счел нужным воздержаться. Но на определенных условиях.
Я мог бы засадить его на шесть месяцев по статье шестой, и он это знает, поэтому испускает протяжный, шершавый вздох. Шесть месяцев – большой срок, когда это все, что вам осталось.
– Знаете, многие копы бросают службу, – намекает Франс. – Перебираются на Ямайку и тому подобное. Вы об этом не думали, Пэлас?
– Поговорим завтра.
Я вешаю трубку, прячу телефон в бардачок и завожу машину.
Никто не знает точно – даже те, кто прочел восьмисотстраничный закон от начала до конца, с выписками и комментариями, разбираясь в оговорках и примечаниях, – никто из нас на сто процентов не уверен, что подразумевает «Подготовка к столкновению». Макгалли любит повторять, что к концу сентября нам станут раздавать зонтики.

* * * 

– Да?
– О… Извините, это… это «Белнап и Роуз»?
– Ага.
– У меня к вам запрос.
– Особо не надейтесь, тут не много осталось. Нас дважды грабили, а оптовые поставщики большей частью испарились. Хотите приехать, посмотреть, что осталось, – я почти всегда здесь.
– Нет, извините, я детектив Генри Пэлас из полиции Конкорда. У вас хранятся копии чеков за последние три месяца?
– Что?
– Если да, я хотел бы приехать и просмотреть их. Ищу покупателя черного фирменного ремня размера XXL.
– Это шутка?
– Нет, сэр.
– Я хотел спросить: вы шутите?
– Нет, сэр.
– Ну, дружок…
– Я расследую подозрительную смерть, и эти сведения могут быть полезны.
– Ннннну, дружок!
– Алло?

* * * 

Домик Питера Зелла под номером 14 в проезде от Мэттью-стрит – новое дешевое строение с четырьмя маленькими помещениями: гостиная и кухня на первом этаже, ванная и спальня наверху. Я медлю на пороге, припоминая соответствующую главу «Криминальных расследований», рекомендующую работать не торопясь, разделить дом на квадранты и заниматься каждым по очереди. Воспоминание о Фарли и Леонарде притягивает за собой воспоминание о Наоми Эддс: «Вы как будто учебник цитируете». Я встряхиваю головой, провожу рукой по усам и вхожу.
– Итак, мистер Зелл, – говорю я пустому дому, – посмотрим.
Первая четверть не требует много труда. Тонкий бежевый ковер, старый кофейный столик с кругами от чашек. Маленький, но работающий телевизор с плоским экраном, провода, змеящиеся от DVD-плеера, ваза с хризантемами, оказавшимися при ближайшем рассмотрении суррогатом из ткани и проволоки.
Большая часть книжных полок отведена профессиональным интересам Питера Зелла: математика, высшая математика, соотношения и вероятности, толстая история бухгалтерского делопроизводства, переплетенные издания Бюро трудовой статистики и Национального института здоровья. Все личное составлено на одну полку, словно в карантин: занудная НФ и фэнтези, все сезоны «Звездного крейсера „Галактика“», винтажный свод правил «Подземелий и драконов», книги по мифологии и философии в «Звездных войнах». Крошечная армада звездолетов подвешена на проволоке в дверном проеме на кухню, и я пригибаюсь, чтобы пройти под ними.
В шкафу девять коробок сухих завтраков, заботливо расставленных по алфавиту: «Альфа-битс», «Кэптан-кранч» и так далее. В ровном ряду между «Фростед Флейкс» и «Голден-гэмс», как выбитый зуб, зияет пропуск, и я на автомате мысленно его заполняю коробкой «Фрути пебллс». Просыпавшееся зернышко карамельно-розового цвета подтверждает мою гипотезу.
– Ты мне нравишься, Питер Зелл, – говорю я, бережно прикрывая шкаф. – Мне ты нравишься.
Еще в кухне, на пустом столике у мойки, находится стопка простой белой бумаги с надписью на верхнем листке: «Дорогая София».
Сердце у меня сбивается с ритма, и я перевожу дыхание. Затем поднимаю стопку, пролистываю ее, но больше ничего нет – только один листок со словами «Дорогая София». Почерк ровный, четкий, и чувствуется, что Питер Зелл начинал не обычную записку, а важный документ.
Я приказываю себе успокоиться, потому что, возможно, это ничего не значит. Однако мысли искрят. Не факт, что это неоконченная записка самоубийцы, но определенно нечто.
Я засовываю бумагу в карман блейзера и поднимаюсь по лестнице, гадая, кто эта София.
Спальня похожа на гостиную – такая же стерильная, строгая, с застеленной кроватью. Над кроватью висит картинка в рамке: кадр из первой версии «Планеты обезьян» с автографом. В шкафу три костюма, все тускло-коричневые, и два потертых коричневых ремня. В маленькой фанерной тумбочке, во втором снизу ящике, лежит коробка из-под обуви, плотно обмотанная изолентой и подписанная тем же аккуратным почерком: «12 375».
– Двенадцать тысяч триста семьдесят пять, – бормочу я и добавляю, – чего, интересно?
Я беру коробку под мышку и, выпрямившись, разглядываю единственную в комнате фотографию. Маленькая карточка в дешевой рамке – школьный снимок мальчика лет десяти или одиннадцати с тонкими пушистыми волосами и несмелой улыбкой. Вытащив ее из рамки и перевернув, нахожу на обороте аккуратную подпись: «Кайл, 10 февраля». Прошлого года. До…
Я по рации вызываю Триш Макконнелл.
– Эй, – спрашиваю, – вы родных потерпевшего нашли?
– Да, еще бы!
Оказывается, мать Зелла умерла и похоронена здесь же, в Конкорде, на Блоссум-хилл. Отец живет в пансионате «Приятный вид», страдает деменцией в начальной стадии. Печальное известие передали старшей сестре Питера, которая работает акушеркой в частной клинике рядом с городской больницей. Замужем, один ребенок, сын. Зовут сестру София.

* * * 

На обратном пути я снова задерживаюсь на пороге дома. Под мышкой у меня обувная коробка, фото и стопка бумаги для заметок. Я мысленно оцениваю эту картину, сравнивая со старым воспоминанием: полисмен, скорбно остановившись в дверях дома моего детства на Роклан-роуд, сняв шляпу, кричит в предутреннюю темноту: «Есть кто-нибудь дома?»
Я стою на лестничной площадке, в джемпере с эмблемой «Ред сокс» – или в пижамной куртке? – и думаю, что сестра еще спит, во всяком случае, надеюсь на это. Я уже догадываюсь, с каким известием пришел полисмен.

* * * 

– Постой, сыщик, я сам догадаюсь, – говорит Дени Дотсет. – У нас еще одно 10–54 С.
– Собственно, не новое. Мне бы сравнить данные по Питеру Зеллу.
Я неторопливо веду «Импалу» по Бродвею. Руки на баранке, на десять часов и на два. У «Бродвей и Стоун» стоит машина штата Нью-Гэмпшир. Ее двигатель включен, голубой маячок на крыше медленно вращается, в руках водителя зажат автомат. Я бегло киваю, оторвав два пальца от руля, и он кивает в ответ.
– Какой еще Питер Зелл? – недоумевает Дотсет.
– Тот, что сегодня утром, сэр.
– Ах, да. Слушай, ты знаешь, что они назвали великий день? Когда мы узнаем, где он упадет. Девятое апреля.
– Да, слышал.
Дотсет, как и Макгалли, с удовольствием следит за всеми подробностями глобальной катастрофы. На последнем самоубийстве – не Зелла, а предыдущего – он десять минут взволнованно толковал о войне на Африканском Роге, об эфиопской армии, которая вторглась в Эритрею, чтобы в оставшееся время отомстить за древние обиды.
– Я подумал, что имеет смысл доложить вам все, что успел узнать, – говорю я. – Знаю, какое впечатление у вас сложилось утром, но мне кажется, это убийство. Действительно кажется.
Дотсет бормочет: «Это факт?» – и я, приняв фразу за согласие, отчитываюсь: инцидент в фирме на Хеллоуин, красный пикап, жгущий растительное масло, который увез потерпевшего в ночь его смерти. И свои догадки насчет ремня из «Белнап и Роуз».
Помощник прокурора отвечает на все это равнодушным «Интересно» и со вздохом спрашивает:
– А как насчет записки?
– А, нет. Записки нет, сэр.
Я предпочитаю промолчать про «Дорогую Софию» – еще не знаю, что это такое, но уверен, что не оборванное послание самоубийцы. Дотсет ведь решит, что именно оно, и скажет: «Ну вот, молодой человек, не то дерево облаиваешь». Он уже сейчас явно так думает.
– Здесь есть пара соломинок, за которые можно ухватиться, – говорит он. – К Фентон ты ведь с этим делом обращаться не собираешься?
– Собственно, собираюсь. Уже обратился. А что?
После паузы он тихо хмыкает:
– О, ничего.
– Что?
– Ну слушай, мальчик. Если ты правда считаешь, что сможешь выстроить дело, я, конечно, взгляну, только не забывай про обстановку. Ты же знаешь, народ кончает с собой направо и налево. Для такого парня, как ты описываешь – без друзей, без поддержки, – последовать за стадом вполне естественно.
Я держу рот на замке, веду машину дальше, но такой ход рассуждений мне не нравится. «Он это сделал потому, что все так делают»! Очень похоже на Дотсета – в чем-нибудь обвинить жертву: в трусости или просто в неустойчивости, которая сродни слабоволию. А это, если на самом деле Питера Зелла убили  – убили и затащили в «Макдоналдс», бросили в туалете, как мясную тушу, – просто оскорбительно.
– Я тебе вот что скажу, – воодушевляется Дотсет, – мы можем сделать из этого покушение на убийство.
– Простите, сэр?
– Если это самоубийство, то ты покушаешься сделать его убийством. Отличного дня, детектив!

* * * 

На Скул-стрит, на южной стороне, прямо за «Ассоциацией христианской молодежи», есть старомодное кафе-мороженое, и сегодня, похоже, у них оживленно, вопреки снегопаду и ценам. Симпатичная молодая пара, чуть за тридцать, как раз выходит из дверей с цветными трубочками в руках. Женщина осторожно машет мне – другу-полицейскому, и я машу в ответ, но мужчина смотрит мертвыми глазами без улыбки.
На Мэйн-стрит народ просто кишит. Приходи на работу, отсиживай часы за столом и надейся, что компания доживет до понедельника. Зайди в магазин, толкай тележку, надейся, что сегодня на полках найдется еда. В обеденный перерыв угости свою девушку мороженым. Ну да, конечно, кое-кто предпочитает покончить с собой, другие попадают в список «бегунов», а еще кое-кто шарит в поисках наркотиков или бродит по улицам, вывалив хозяйство, как выражается Макгалли. Только большинство «бегунов» возвращаются домой разочарованными, а многие преступники и безудержные искатели наслаждений оказываются в тюрьме и дожидаются октября в ужасающем одиночестве.
Так что да, отклонения в поведении есть, но это крайности. Главное отличие, на взгляд правоохранительных органов, в атмосфере, и его трудно определить. Я бы сравнил настроение в городе с мрачностью ребенка, который еще не наказан, но знает, что наказания не избежать. Он сидит у себя в комнате и ждет. «Вот погоди, вернется отец!» Он мрачен, огрызается, вот-вот сорвется. Смущен, невесел, дрожит в ожидании и готов на драку – не от злости, а от тревоги, которая легко может выплеснуться злобой.
Это в Конкорде. За настроения в других краях не ручаюсь, но здесь у всех оно похожее.

* * * 

Я снова за своим столом на Скул-стрит, в отделе преступлений совершеннолетних. Бережно срезаю изоленту с крышки обувной коробки, и второй раз с нашей встречи слышу голос Наоми Эддс, стоящей рядом со скрещенными на груди руками:
– Что вы, собственно, ищете?
– Вот, – отвечаю я, сняв крышку и заглянув внутрь, – это я и искал.
В обувной коробке Питера Зелла сотни газетных вырезок, журнальных страниц и распечаток из Интернета о Майя и его надвигающемся столкновении с Землей. Я беру первую вырезку с самого верха пачки. Она от 2 апреля прошлого года. Фельетон «Ассошиэйтед Пресс» по поводу Паломарской обсерватории в Кальтеке и заметка о необычном, но почти наверняка безобидном объекте, зафиксированном учеными и добавленном в список потенциально опасных в Центре малых планет. Автор завершает статью сухим сообщением, что таинственный объект неизвестного размера и состава по оценкам имеет 0,000047 процентов вероятности столкнуться с Землей, что составляет 1 к 2 128 000. Я отмечаю, что Зелл тщательно обвел кружком оба числа.
Следующей в коробке лежит статья из «Томсон рейтер», опубликованная двумя днями позже. Заголовок: «Открытый недавно объект – самый крупный за десятилетия», но сама статья довольно будничная, один абзац без цитат. В ней дается оценка величины объекта – в те первые дни его еще обозначали по астрономической номенклатуре 2011GV1. Говорится, что это один из самых крупных объектов, открытых астрономами за последние десятилетия, возможно, имеет диаметр до трех километров. Данную оценку Зелл тоже обвел тонким карандашным кружком.
Я продолжаю чтение, завороженный этой мрачной капсулой времени, пересматривая недавнее прошлое глазами Питера Зелла. Он в каждой статье обводил или подчеркивал числа – все возрастающие оценки размера Майя, угловой высоты на небосклоне, прямого восхождения и склонения, шансы на столкновение, мало-помалу ползущие верх – неделя за неделей, месяц за месяцем. В статье «Файненшнл Таймс» от начала июня об экстренных мерах федеральных властей, Европейского Центробанка и Международного валютного фонда он аккуратно выделил рамкой все колебания курса доллара и проценты падения акций. Были у него и заметки на политические темы: юридические дискуссии, экстренные законы, перетасовки постов в министерстве юстиции, финансовая поддержка ФКСД.
Я представляю себе Зелла – как он каждый вечер до ночи просиживает за дешевым кухонным столом, ест готовые завтраки, придерживает очки, механическим карандашом делает пометки во всех этих вырезках и распечатках, обдумывая все новые подробности бедствия.
Я выхватываю статью из «Сайентифик Америкен» от 3 сентября, крупными буквами вопрошающую: «Как мы могли не знать?» Короткий ответ, известный теперь каждому, состоит в том, что необычная эллиптическая орбита 2011GV1 проходит в пределах видимости с Земли лишь раз в семьдесят пять лет. А семьдесят пять лет назад мы не присматривались – тогда еще не было программы поиска околоземных астероидов. «75» Зелл обводил при каждом упоминании; еще он обвел «1 к 265 миллионам» – заново оцененные шансы на существование подобного объекта – и взял в кружок 6,5 километра – наиболее точную на то время оценку диаметра Майя.
Дальше «Сайентифик Америкен» углубляется в сложности: астрофизика, перигелий и афелий, усреднение орбиты и оценки элонгации. Голова у меня идет кругом, глаза болят, но Зелл явно прочитал все до последнего слова и испещрил страницы заметками, выполняя на полях зубодробительные подсчеты со стрелками к статистическим значениям и астрономическим величинам.
Я тщательно закрываю коробку крышкой и смотрю в окно, кладу ладони на коробку. Снова всматриваюсь в число, твердо выведенное на ней черным маркером. «12 375».
И снова чувствую что-то. Не знаю что, но нечто.

* * * 

– Могу я поговорить с Софией Литтлджон? Это детектив Генри Пэлас из полиции Конкорда.
После паузы вежливый женский голос встревоженно отвечает:
– Это я. Но, думаю, у вас вышло какое-то недоразумение. Со мной уже говорили. Это ведь… о моем брате, да? Мне сегодня уже звонили. Мы с мужем оба отвечали на вопросы.
– Да, мэм, я знаю.
Я говорю по основной линии из отдела. Оцениваю Софию Литтлджон, представляю ее, рисую портрет по тому, что мне известно, и по тону голоса: настороженного, профессионального, сочувствующего.
– Вам сообщила прискорбное известие констебль Макконнелл. Мне очень жаль снова вас беспокоить. Я, как уже сказал, детектив, и у меня всего несколько вопросов.
Говоря, я замечаю неприятные сдавленные звуки – через комнату от меня Макгалли, обмотав шею своим черным шарфом от «Бостон-Брайнс», карикатурно давится воздухом. Я отворачиваюсь и пригибаюсь на стуле, прижимая трубку ближе к уху.
– Ценю ваше сочувствие, детектив, – благодарит сестра Зелла, – но я, право, не знаю, что еще могла бы сказать. Питер покончил с собой. Это ужасно. Мы были не так уж близки.
Сперва Гомперс, потом Наоми Эддс. И теперь родная сестра. В жизни Питера Зелла было множество «не слишком близких» людей.
– Мэм, я должен спросить, была ли у вашего брата причина вам писать? Оставлять записку, адресованную вам?
На том конце провода долгое молчание.
– Нет, – отвечает наконец София Литтлджон, – нет, не представляю.
Я делаю паузу, слушаю ее дыхание и только потом спрашиваю:
– Вы уверены, что не знаете?
– Да. Уверена. Простите, детектив, но у меня сейчас совершено нет времени на разговор.
Я подаюсь вперед. Радиатор отопления в углу звонко чмокает.
– А завтра?
– Завтра?
– Да. Простите, но мне очень важно с вами поговорить.
– Хорошо, – после новой паузы отвечает она. – Конечно. Вы могли бы с утра заехать ко мне домой?
– Могу.
– Совсем рано. Без четверти восемь?
– В любое время. Пусть будет семь сорок пять. Благодарю вас.
Пауза. Я смотрю на телефон, гадая: то ли она положила трубку, то ли на линии снова неполадки. Макгалли походя ерошит мне волосы, в другой его руке болтается пакет с комплектом для боулинга.
– Я его любила, – вдруг говорит София Литтлджон глухо, но с силой. – Он был мой маленький братик. Я так его любила!
– Не сомневаюсь, мэм.
Я записываю адрес, вешаю трубку и еще секунду сижу, уставившись в окно, за которым все та же снежная слякоть.
– Эй! Эй, Пэлас!
Детектив Андреас скрючился в своем углу, потерявшись в темноте. Я и не знал, что он здесь.
– Как дела, Генри? – Голос у него пустой и невыразительный.
– Нормально. А у тебя?
Я вспоминаю ту искрящую паузу, то затянувшееся мгновение и мечтаю, чтобы можно было заглянуть в голову Софии Литтлджон. Хотя бы в то мгновение, пока она перебирала причины, почему ее брат написал на листке «Дорогая София».
– Я в порядке, – говорит Андреас. – В порядке.
Он смотрит на меня, натужно улыбается, и я думаю, что разговору конец, но ошибаюсь.
– Я что сказать хотел, парень, – бурчит Андреас, качая головой и глядя мимо меня. – Не понимаю, как ты умудряешься.
– Умудряюсь что?
Но он только смотрит на меня и ничего не добавляет, а с моего места кажется, что в глазах у него слезы – большие лужицы стоячей воды. Я отвожу взгляд к окну – просто не знаю, что ему сказать. Совершенно не представляю.

4

Громкий пугающий звук заполняет комнату – визжащий, яростный взрывается в темноте, – я сажусь на кровати и кричу. Он здесь, а я не готов, и сердце взрывается в груди, потому что он здесь раньше срока, уже сейчас.
Но это просто телефон. Он оглушительно трезвонит – это основная линия. Я покрываюсь потом, прижимая руки к груди, и вздрагиваю на сиротском матрасе, который называю постелью.
Это просто мой дурацкий телефон.
– Да, алло?
– Генри? Чем занимаешься?
– Чем занимаюсь? – Я смотрю на часы. Без четверти пять. – Спал и видел сны.
– Извини. Извини, но мне нужна твоя помощь. Правда, нужна, Генни.
Я тяжело дышу, капли пота застывают на лбу, ужас и смятение быстро сменяются раздражением. Конечно. Моя сестра – единственный человек, способный позвонить в пять утра, и она единственная, кто зовет меня жалким детским прозвищем Генни. Словно имя из водевиля или кличка безмозглой птахи.
– Где ты, Нико? – хрипловато спросонья спрашиваю я. – Ты в порядке?
– Я дома. Выскочила на минутку.
Дома – значит, в том доме, где мы росли, где Нико живет и сейчас. В перестроенном доме нашего деда, стоящем на полутора акрах холмистой земли у Литтл-понд-роуд. Я прокручиваю в голове список поводов, по которым сестра могла позвонить в такое безбожное время. Деньги на аренду. Ограбление. Билет на самолет. На еду. В прошлый раз у нее «украли» велосипед. Одолжила на вечеринке знакомому знакомого, а он не вернул.
– Так что случилось?
– Дерек. Он вчера вечером не вернулся домой.
Я вешаю трубку, сбрасываю аппарат на пол и пытаюсь снова уснуть.

* * * 

До звонка мне снилась девочка, в которую я был влюблен в старших классах. Элисон Кечнер.
Во сне мы с Элисон гуляли под ручку по Мэйну, чудесному пригороду Портленда, заглядывали в окна букинистических магазинов. Элисон тихонько опиралась на мою руку, ее локоны – букет диких рыжих орхидей – щекотали мне шею. Мы ели мороженое, смеялись понятным нам одним шуткам, выбирали, на какой фильм сходить. В такой сон трудно вернуться, даже если удалось снова уснуть, и я не сумел.

* * * 

Без двадцати восемь, ясно и холодно. Я еду по серпантину на Пилл-хилл, в фешенебельный район Западного Конкорда, выросший вокруг больницы. Это колония, со вкусом обустроенная врачами, администраторами и прочим медперсоналом. По нынешним временам многие дома патрулируются здесь частной охраной: под зимними куртками выпирают пистолеты, словно ни с того ни с сего началась Третья мировая. Но в доме 14 по Тайер-понд-роуд охраны нет, а широкий газон укутан снегом такой безупречной белизны, что мне даже стыдно топтать его своими «тимберлендами», проходя к парадной двери.
Но Софии Литтлджон дома нет. Ее спозаранок вызвали на срочный случай в больницу – муж многословно извиняется за такой оборот. Он встречает меня на крыльце в брюках хаки и свитере с воротником-хомутом. Тихий мужчина с аккуратной золотистой бородкой, с кружкой ароматного чая в руке объясняет мне, что Софию часто вызывают в неурочные часы, особенно теперь, когда большинство акушерок на ее отделении уволились.
– Только не она. Она решила до конца помогать пациентам, до самого конца. И, вы не поверите, новых пациенток полно. Меня, кстати, зовут Эрик. Не зайдете ли в дом?
Он, видимо, немного удивляется, когда я отвечаю «да».
– О, хорошо… замечательно, – отступает в гостиную и знаком приглашает меня войти.
Дело в том, что я встал и оделся за два часа до срока, спешил за новыми сведениями о Питере Зелле, а муж его сестры должен кое-что знать. Литтлджон проводит меня внутрь, берет пальто и вешает его на крючок.
– Могу я предложить вам чашку чая?
– Нет, спасибо. Я отниму у вас не больше нескольких минут.
– Это хорошо, потому что больше у меня нет, – отвечает он и дружески подмигивает, чтобы я наверняка оценил шутку. – Мне еще надо отправить сына в школу и самому быть в больнице к девяти часам.
Он указывает мне на кресло и садится сам, удобно скрестив ноги. У него широкое доброе лицо, большой дружелюбный рот. В этом человеке чувствуется сила без угрозы, он как добрый лев из мультфильма – достойный вождь своего прайда.
– Должно быть, по нынешним временам тяжело работать в полиции?
– Да, сэр. А вы работаете в больнице?
– Да, уже девять лет. Я – директор «Духовных услуг».
– О… и что это, собственно, значит?
– А… – Литтлджон наклоняется навстречу мне, сплетая пальцы. Он явно рад вопросу. – У каждого, кто входит в двери больницы, есть не только телесные потребности. Я, конечно, в первую очередь говорю о пациентах. Но также и об их родных, друзьях, и даже врачах и медсестрах. – Все это произносится гладко и уверенно, ровной скороговоркой. – Моя работа – обслуживать такие потребности, в чем бы они не проявлялись. Как вы понимаете, в наши дни у меня много работы.
Его теплая улыбка не дрогнула, но во мне слово «работа» и выразительный взгляд его больших глаз отзываются мыслью о смертельной усталости, долгих ночах, утомительных часах в попытке утешить растерявшихся, испуганных, больных.
На краю сознания мелькает картина из прерванного сновидения: хорошенькая Элисон Кечнер сидит рядом со мной, глядя в окно на заснеженные кусты кизила и черного тупело.
– Но вы, – Литтлджон резко откашливается и многозначительно смотрит на тетрадку и ручку, которые я достал и пристроил на колене, – вы хотели спросить о Питере?
– Да, сэр.
Я не успеваю задать вопрос, а Литтлджон уже говорит тем же быстрым сдержанным тоном. Он рассказывает, что его жена с братом выросли здесь же, в Западном Конкорде, недалеко отсюда. Мать умерла от рака двенадцать лет назад, а отец – в пансионате «Приятный вид», у него множество проблем со здоровьем плюс начальная стадия деменции. Очень, очень печально, но Господень промысел судить только Господу.
– Питер и София, – объясняет он, – никогда не были особенно близки, даже в детстве. Она была сорванцом, открытая миру, а он нервным, замкнутым, стеснительным. Теперь, когда оба работают, а у Софии еще и семья, они редко общались.
– Мы, конечно, выбирались к нему раз-другой, когда все это началось, но без особого успеха. С ним было довольно плохо.
Я поднимаю голову и движением пальца останавливаю ровную скороговорку Литтлджона.
– Что значит – плохо?
Он переводит дыхание, словно взвешивая, стоит ли объяснять, а я подаюсь вперед, занеся ручку над листом.
– Ну, видите ли, он был крайне возбужден.
Я наклоняю голову к плечу.
– Подавлен или возбужден?
– А я что сказал?
– Вы сказали: возбужден.
– Хотел сказать – подавлен, – поправился Литтлджон. – Простите, я на секундочку.
Он поднимается, не дождавшись ответа, и отходит на другой конец комнаты, открыв мне вид на светлую и любовно обставленную кухню: развешенные в ряд кастрюли, блестящий холодильник украшен магнитиками с алфавитом, школьными табелями и детскими картинками.
Литтлджон у подножия лестницы подбирает синий ранец и пару детских ботинок с хоккейными коньками, висевших на перилах.
– Кайл, мы там зубы почистили? – кричит он наверх. – До времени Т девять минут.
Вопль «Порядок, пап!» скатывается по ступеням, за ним дробно стучат шаги, шумит кран, распахивается дверь. В дверном проеме, как в раме, картинка с тумбочки Зелла – несмело улыбающийся паренек. Насколько я знаю, школы Конкорда продолжают работу. Об этом была статья в «Монитор»: преданные своему делу учителя, учение ради учения. Даже на журналистском фото заметно, что классы наполовину пусты, если не на три четверти.
Литтлджон возвращается в кресло, приглаживает ладонью волосы. Коньки у него на коленях.
– Парень – хоккеист. Ему десять лет, а катается как Мессье, я не шучу. Мог бы со временем выступать за НХЛ, сделал бы меня миллионером. – Он мягко улыбается. – В альтернативной Вселенной. На чем мы остановились?
– Вы описывали душевное состояние Питера.
– Да-да. Я вспоминаю нашу летнюю встречу. Мы устроили барбекю: сосиски, пиво и все прочее. Питер никогда не был особо общительным, но тут стало ясно, что его окончательно накрыла депрессия. Здесь и не здесь, если вы меня понимаете.
Литтлджон глубоко вздыхает, обводит взглядом комнату, словно боится, что призрак Питера Зелла его подслушает.
– Знаете, честно говоря, после того раза мы не хотели, чтобы он общался с Кайлом. Все это достаточно тяжело для мальчика… – Голос у него срывается, он прокашливается. – Простите.
Я киваю, пишу и быстро соображаю.
Итак, что мы имеем? Человека, который на работе выглядит в целом бесстрастным, не поднимает головы, не выказывает реакции на грядущее бедствие, кроме одного срыва на Хеллоуин. Потом выясняется, что он скопил полную и всеохватную подборку сведений по астероиду, что он втайне одержим тем, от чего отмахивается на людях.
Теперь выясняется, что, если верить мужу его сестры, вне офиса он был не только неравнодушен, но и одержим до самозабвения. Такой вполне мог лишить себя жизни.
«Ох, Питер, – думаю я, – что бы ты, друг, рассказал сам?»
– А это настроение, депрессия, не облегчалась в последнее время?
– Ох, нет! Господи, нет, наоборот! Становилось все хуже, начиная с января. С последнего определения.
Последнее определение. Он говорит об интервью Толкина во вторник третьего января в «Особых репортажах CBS-ньюс». Более полутора миллиардов зрителей по всему миру. Я минуту молчу, слушая, как наверху бодро топает Кайл. Потом решаюсь – какого черта? И, достав из кармана, подаю Эрику Литтлджону маленький белый листок.
– Что вы можете сказать об этом?
Я смотрю, как он читает: «Дорогая София».
– Откуда это?
– На ваш взгляд, это почерк Питера Зелла?
– Несомненно. В смысле, мне так кажется. Как я уже говорил…
– Вы не слишком хорошо его знали.
– Именно.
– Он хотел написать вашей жене перед смертью и передумал. Вы не знаете, о чем он мог писать?
– Ну, напрашивается предположение о письме самоубийцы. Незаконченном. – Он поднимает голову, заглядывает мне в глаза. – Что же еще?
– Не знаю, – говорю я и, встав, прячу тетрадку. – Большое спасибо, что уделили мне время. И, пожалуйста, предайте Софии, что я еще раз позвоню, чтобы назначить время для разговора.
Эрик тоже встает, хмурит лоб.
– Вам все-таки нужно с ней поговорить?
– Да.
– Конечно, хорошо, – он со вздохом кивает. – Для нее это испытание. Все это. Но я, конечно, передам.
Я сажусь в «Импалу», но никуда пока что не еду. Около минуты сижу перед домом, пока Литтлджон не выходит с Кайлом на лужайку, покрытую нетронутым снегом, как глазурью на кремовом пирожном. Нелепый десятилетка в больших, не по росту, зимних сапожках, острые локти рвутся сквозь пухлые рукава непродувайки.
Глядя на карточку в квартире Зела, я, помнится, думал, что ребенок обычный, средненький. Но теперь я меняю прежнее мнение, увидев его глазами отца: принц танцующим шагом проходит по снегу под утренним солнцем.

* * * 

Отъезжая, я вспоминаю интервью Толкина и представляю Питера Зелла в тот вечер. 3 января, вторник, он уже вернулся с работы, сидит в своей стерильно-серой гостиной и смотрит маленький телевизор.
2 января астероид 2011GV1, известный как Майя, вышел, наконец, из соединения с Солнцем и снова наблюдается с Земли. Он теперь достаточно близок и ярок, чтобы ученые ясно его рассмотрели, собрали новые данные. Узнали наверняка. Наблюдения лились потоком, компилировались и обрабатывались в одном из центров NASA, в лаборатории реактивной тяги в Пасадене. Державшееся с сентября соотношение пятьдесят на пятьдесят должно было уточниться – до ста процентов или до нуля.
И вот Питер Зелл сидит на диванчике в гостиной, разложив перед собой последние материалы по астероиду. Все научные выкладки и тревожная аналитика выкипают, оставляя осадок из предсказаний и молитв: да или нет? CBS выиграла войну за телезрителя. Если конец света еще не конец, они будут снимать урожай высочайших рейтингов не один год. Они подробно представляют Леонарда Толкина, главного инженера ЛРД, человека, руководившего окончательными расчетами. «Я буду первым, – обещал он тремя неделями раньше Дэвиду Леттерману, в улыбке подергивая губами, – от кого вы услышите доброе известие». Сейчас государственный астроном в очках и лабораторном халате выглядит бледным.
В нижнем правом углу экрана показывают отсчет времени, а рядом прокручиваются мелкие кадры: Толкин идет по институтскому коридору, выводит колонки цифр на доске, склоняется вместе с подчиненными к компьютерному экрану.
А маленький, пухлый, одинокий Питер Зелл сидит у себя дома, молча смотрит, окружив себя вырезками, примостив очки на нос, сложив руки на коленях.
Программа выходит в прямой эфир. Показывают ведущего, Скотта Пелли, с квадратным подбородком, солидной сединой, серьезным, словно созданным для телевизора, лицом. Пелли, представляя собой весь мир, наблюдает, как Толкин выходит с решающего совещания, зажав под мышкой пачку бумажных папок, сдергивает очки в роговой оправе и рыдает.
Сейчас, медленно проезжая в сторону ресторана «Сомерсет», я пытаюсь восстановить в памяти чужие чувства, понять, что именно испытал в тот момент Питер Зелл. Вот Пелли склоняется к астроному, он весь – сочувствие, он задает чудовищно глупый вопрос, который необходимо услышать всему миру:
– Итак, доктор, каковы наши шансы?
Доктор Лео Толкин содрогается, как будто от смеха:
– Шансы? Никаких шансов.
И Толкин начинает говорить. Болтает без умолку, извиняется от лица всего астрономического сообщества, что это событие не было предсказано. Говорит, что они рассматривали все вероятные сценарии: малый объект без заблаговременного предупреждения, крупный объект с заблаговременным предупреждением, но подобного и вообразить не могли – объект с таким близким перигелием, с такой небывало длинной эллиптической орбитой, такой потрясающе большой! Шансы на само существование подобного исчезающе малы, с точки зрения статистики он просто не может существовать. А Скотт Пелли смотрит на него и погружает весь мир в горестную истерику.
Потому что больше – никакой двусмысленности, никаких сомнений. Все становится просто делом времени. Вероятность столкновения сто процентов. С 3 января шансов нет.
Многие не отлипали от телевизоров и после окончания программы, глядя, как ученые мудрецы, политики и профессора астрономии заикаются, плачут и противоречат друг другу по разным кабельным каналам, дожидаясь обещанного обращения президента к нации, которое на деле вышло только на следующий день после полудня. Многие бросились к телефонам – звонить любимым, но все линии были перегружены и оставались забитыми еще несколько недель. Другие вышли на улицы, забыв о мерзкой январской погоде, ища сочувствия у соседей или незнакомцев или занимаясь мелким вандализмом и хулиганством, – этот тренд держался долго и достиг пика, по крайней мере в Конкорде, вылившись в микробунт на Президентский день.
Лично я выключил телевизор и пошел на службу. Я четвертую неделю был детективом, я работал над делом о поджоге и сильно подозревал, как и подтвердилось впоследствии, что следующий день выдастся для полиции напряженным.
Но вопрос в том, что произошло с Питером Зеллом? Что сделал он, досмотрев программу? Кому звонил?
По сумме голых фактов получается, что, при всей видимой браваде, Зелл отчаянно жалел о предстоящей гибели Земли. Учитывая этот факт, нетрудно представить, что вечером 3 января, узнав по телевизору плохую новость, он из отчаяния нырнул в глубокую депрессию. Одиннадцать недель с тех пор он существовал в тумане ужаса и наконец два дня назад повесился на ремне.
Зачем же я мотаюсь по Конкорду, вычисляя его убийцу?
Я паркуюсь на стоянке «Сомерсет», на трехсторонней развилке дорог на Клинтон, Юг и Доуинг. Глядя на размятый колесами и ногами снег, сравниваю эту бурую кашу с нетронутым покрывалом на лужайке перед домом Литтлджонов. Если Софию в самом деле вызвали этим утром, она из дома в больницу либо катапультировалась, либо телепортировалась.

* * * 

Первое, что видишь, входя в «Сомерсет», – стена, увешанная фотокарточками, на которых кандидаты в президенты пожимают руку Бобу Галицки, бывшему владельцу, ныне покойному. Здесь фото бледного Дика Никсона, напряженного и неубедительного Джона Керри, протянувшего руку как отломанную деталь машины. Здесь Джон Маккейн с его улыбкой черепа. И Джон Кеннеди, невероятно молодой, невероятно красивый и обреченный.
Из стереоустановки на кухне звучит Боб Дилан, что-то из «Street Legal». Значит, готовит сегодня Морис, а это предвещает обед высокого качества.
– Садитесь где-нибудь, милый, – говорит Руфь-Энн, пробегая мимо с кофе. Руки у нее морщинистые, но сильные, крепко держат ручку кофейника. Мы, приходя сюда школьниками, отпускали шуточки насчет ее древних лет, мол, и наняли-то ее как антикварное украшение. И музей вокруг нее построят. С тех пор прошло десять лет.
Я пью кофе, а в меню не заглядываю. Суеверно всматриваюсь в лица других посетителей, оцениваю меланхолию в их глазах, контуженые лица. Пожилые супруги тихо переговариваются, склонившись над тарелками супа. Девушка лет девятнадцати с напряженно застывшим взглядом качает на коленях бледного младенца. Толстый бизнесмен сердито пялится в меню, закусив торчащую в углу рта сигару.
Все курят, под светильниками завиваются серые ниточки дыма. Так здесь бывало раньше, пока не запретили курение в публичных местах. Я целиком поддерживал тот закон, будучи единственным некурящим среди бунтарей-однокашников. Закон не отменен, но о нем забыли, а у полиции хватает других забот.
Я играю ложечкой, прихлебываю кофе и размышляю.
Да, мистер Дотсет, вы правы: сейчас многие в депрессии и многие решили пожить для себя. Но я как ответственный следователь не могу принять это за доказательство, позволяющее отнести случай Питера Зелла к 10–54 С. Если бы надвигающаяся гибель планеты заставляла людей покончить с собой, в этом ресторане было бы безлюдно. Конкорд давно стал бы городом-призраком. Майя было бы некого убивать, к прилету астероида живых не осталось бы.
– Омлет из трех яиц?
– И ржаной тост, – прошу я и добавляю: – Руфь-Энн, у меня к вам вопрос.
– А у меня к вам ответ! – Она ничего не записывает, я с одиннадцати лет заказываю одно и то же. – Вы первый.
– Что вы думаете обо всех этих висельниках? Я про самоубийц. Вы бы могли…
Руфь-Энн с отвращением цедит:
– Шутите? Я католичка, милый. Нет. Ни за что!
– Ну вот и я тоже нет.
Мне приносят омлет, и я медленно ем, уставившись в пространство и морщась от дыма.

5

Полтора года назад торжественно объявили о расширении больницы Конкорда: частно-государственное партнерство, новое крыло для хронических больных, масштабное обновление педиатрии, гинекологии-акушерства и отделения интенсивной терапии. Работы начались в феврале прошлого года, продолжались всю весну, а потом финансирование иссякло и строительство застопорилось, а к концу июля и вовсе прекратилось. Остался лабиринт недостроенных переходов, башни лесов, множество временных пристроек, ставших постоянными. Теперь здесь все блуждали, спрашивая дорогу и путая встречных советами.
– Морг? – переспрашивает седовласая волонтерша в веселеньком красном беретике, сверяясь с картой. – Посмотрим… морг, морг, морг. А, вот! – Мимо пробегают два врача с блокнотиками в руках. Пока волонтерша тыкала пальцем в карту, я рассмотрел, что листок весь исчеркан поправками и восклицательными знаками. – Вам нужен лифт В, это вам надо… ох ты господи!
Я незаметно сжимаю кулаки. На встречу с доктором Элис Фентон не опаздывают.
– А, вот сюда!
– Спасибо, мэм.
Лифт В, если верить приклеенной поверх кнопок картонке, надписанной черным маркером, идет либо наверх, в онкологию, хирургию и рецептурный отдел, либо вниз, к часовне, приемному отделению и моргу. Выходя, я бросаю взгляд на часы и спешу по коридору мимо кабинетов, кладовок и маленькой черной двери, украшенной белым церковным крестом, соображая на бегу: «Онкология… знаете, что сейчас самое страшное? Заболеть раком!»
Но вот я уже толкаю толстую стальную дверь морга – и вот он, Питер Зелл. Тело разложено на столе посреди комнаты, подсвечено стоваттной хирургической лампой, как сцена юпитером. А рядом стоит, дожидаясь меня, главный судмедэксперт Нью-Гэмпшира. Я протягиваю руку:
– Доброе утро, доктор Фентон. То есть день. Здравствуйте.
– Рассказывайте, что там с вашим трупом?
– Да, мэм, – говорю я, неловко опуская невостребованную руку, и стою, не находя слов, дурак дураком, а передо мной в жестком белом свете морга возвышается Фентон, и рука ее лежит на бортике серебристой тележки, как рука капитана на штурвале. Она рассматривает меня сквозь идеально круглые стекла очков. Описание этого взгляда я не раз слышал от других детективов: словно высматривающая добычу сова.
– Детектив? – торопит она.
– Да, – повторяю я, – конечно.
Собравшись с духом, рассказываю все, что успел узнать. Описываю место происшествия, упоминаю дорогой ремень, отсутствие мобильного и записки. А сам то и дело стреляю глазами в сторону тележки, на которой лежат инструменты прозекторского ремесла: пила по кости, долото и ножницы, ряды пробирок для разных ценных жидкостей. На белой салфетке дюжина скальпелей разной ширины и заточки.
Доктор Фентон молча слушает мою речь, а когда я наконец выдыхаюсь, хмуро рассматривает меня, поджав губы.
– Ну, – наконец говорит она, – так на кой черт мы здесь?
– Мэм?
У Фэнтон седина стального оттенка, короткая челка ровно подстрижена.
– Я-то думала, тут смерть при подозрительных, – продолжает она, щурясь так, что глаза превращаются в горящие точки. – Все, что я услышала, никак не тянет на подозрительные обстоятельства.
– Ну, – запинаюсь я, – доказательств как таковых нет, но…
– Доказательств как таковых? – передразнивает она.
И я вдруг остро ощущаю, какой низкий здесь потолок. Мне, чтобы не задеть лбом лампу, приходится горбиться, а доктор Фентон с ее пятью футами тремя дюймами стоит во весь рост, прямая как гвардеец, и обжигает взглядом из-за очков.
– Пункт шестьдесят два статьи 630 уголовного кодекса Нью-Гэмпшира, после пересмотра на объединенной судейской сессии в январе, – цитирует Фентон, а я только усердно киваю, подтверждая, что все это мне известно. Я изучил все федеральные и местные законы, но она продолжает: – Судебная экспертиза не выполняет вскрытия, если обстоятельства смерти позволяют с разумной уверенностью предположить самоубийство.
– Да, – лепечу я, – да, конечно… – и наконец решаюсь: – Однако я, мэм, предположил, что обстоятельства сомнительные. Возможна инсценировка.
– Были признаки борьбы?
– Нет.
– Признаки взлома?
– Нет.
– Что-то ценное пропало?
– Ну, при нем не оказалось мобильника. По-моему, я уже говорил.
– Вы кто такой?
– Да, мы ведь не представлены… Я – детектив Генри Пэлас. Новенький.
– Детектив Пэлас, – говорит Фентон, со злостью стягивая перчатки, – у моей дочери в этом полугодии двенадцать уроков фортепиано. И сейчас я как раз пропускаю один из них. Вам известно, сколько уроков у нее будет в следующем полугодии?
Не знаю, что ей ответить. Действительно не знаю. Минуту стою молча: долговязый дурень в ярко освещенной комнате, полной трупов.
– Ладно уж, – угрожающе цедит Элис Фентон и поворачивается к тележке с инструментами. – Но если это окажется не убийство…
Она берет нож, а я рассматриваю потолок, отчетливо ощущая, что мое дело здесь – стоять смирно и молчать, пока она не закончит. Это трудно, очень трудно, и, когда доктор углубляется в работу, я чуть придвигаюсь, чтобы понаблюдать за ее тщательно рассчитанными действиями. Великолепное зрелище – холодная красота вскрытия. Фентон мастерски, скрупулезно проходит все стадии. Мир, вопреки всему, держится на людях, которые делают свою работу как следует.
Доктор Фентон аккуратно разрезает черный ремень и стягивает его с шеи Зелла, измеряет ширину и длину кожаной ленты. Медным циркулем снимает размеры синяка под глазом и кровоподтека от пряжки ремня, врезавшегося под подбородок, желтоватого и сухого, как полоска сухой земли, протянувшейся от уха до уха четким рваным углом. Временами она прерывается, чтобы сделать снимки каждой стадии: ремень еще на шее; ремень сам по себе; шея сама по себе.
А потом она срезает одежду, обмывает бледное тело страховщика влажной тряпкой, пробегает обтянутыми перчаткой пальцами от подвздошья до плеч.
– Что вы ищете? – осмеливаюсь спросить я, но Фентон не отвечает, и я умолкаю.
Когда она касается груди скальпелем, я подаюсь на шаг вперед. Теперь я вместе с ней стою в сиянии ламп и округлившимися глазами наблюдаю, как доктор делает глубокий у-образный надрез, отгибает кожу и мышцы под ней. Я рискую чуточку склониться над телом, пока Фентон берет кровь из вены, подходящей к сердцу, и наполняет одну за другой три пробирки. В какой-то момент я замечаю, что забыл, как дышать. Пока она проходит шаг за шагом, взвешивает органы и записывает их вес, извлекает из черепа мозг, крутит его в ладонях, я все жду, что она изменится в лице, ахнет или хмыкнет, удивленно покосится на меня. Найдет доказательство, что Зелл убит, а не покончил с собой.
Вместо этого доктор Фентон наконец откладывает скальпель и бесстрастно сообщает:
– Самоубийство.
– Вы уверены? – умоляюще уточняю я.
Фентон не отвечает. Она быстро переходит к тележке, открывает коробку с рулоном полиэтиленовых мешков и отрывает верхний.
– Постойте, мэм, – прошу я. – Извините, а как же это?
– Что – это?
Меня заливает отчаяние, щеки краснеют, голос становится скулящим, детским:
– Вот это. Это не синяк? На лодыжке?
– Да, я заметила, – холодно отвечает Фентон.
– От чего?
– Этого мы уже не узнаем, – она занимается своим делом, не смотрит на меня, а ее равнодушие пропитано ядом. – Зато мы знаем, что умер он не от синяка на икре.
– А что-нибудь еще мы знаем? Просто хотелось бы установить причину смерти, – говорю я, отлично сознавая, как смешно и нелепо бросать вызов Элис Фентон. Но ведь она наверняка неправа! Я роюсь в памяти, мысленно листаю страницы учебников. – А кровь? Разве не положено проводить токсикологический анализ?
– Провели бы, если бы нашли хоть какие-то намеки на отравление. След иглы, соответствующую атрофию мышц…
– А просто так нельзя?
Фентон сухо усмехается и встряхивает мешком, открывая его.
– Детектив, вы бывали в нашей лаборатории на Хазен-драйв?
– Никогда не был.
– Так вот это единственная токсикологическая лаборатория в штате, и сейчас ею заправляет новичок, полный идиот. Ассистент ассистента, который теперь стал главным токсикологом, потому что настоящий главный токсиколог в ноябре уехал в Прованс, чтобы рисовать картины на пленэре.
– О…
– Именно «О…», – Фентон, не скрывая отвращения, кривит губы. – Кажется, он всегда мечтал этим заняться. Оставил все бумаги на столе. Там полная неразбериха.
– О, – повторяю я и поворачиваюсь к тому, что осталось от Питера Зелла. На столе зияет пустотой грудная клетка. Я смотрю на него, на нее и думаю: как это грустно, ведь как бы он ни умер, от своей руки или нет, но он мертв. Тупая, банальная мысль, что вот был человек и нету, его уже не вернешь.
Когда я поднимаю взгляд, Фентон стоит рядом и говорит уже другим тоном:
– Смотрите, – она указывает на шею Зелла, – что вы здесь видите?
– Ничего, – растерянно признаюсь я. Кожа на горле отогнута, обнажив ткани и желтовато-белую кость под ними. – Ничего не вижу.
– Именно. Если бы кто-то, подкравшись сзади, захлестнул ему горло веревкой, или задушил бы голыми руками, или тем роскошным ремнем, на котором у вас пунктик, ему бы смяло шею. Были бы повреждения тканей, потеки крови от внутренних кровоизлияний…
– Понятно, – говорю я и киваю. Фентон снова отворачивается к тележке.
– Он умер от удушья, детектив. Сознательно наклонился вперед, затягивая лигатуру, перекрыл дыхательные пути и умер.
Она закрывает молнию мешка, в котором лежит мой страховщик, и задвигает тело в подписанную камеру холодильника. Я немо и тупо слежу за ее движениями, придумываю, что сказать. Не хочу ее отпускать.
– А вы, доктор Фентон?
– Простите? – Она оглядывается от двери.
– Почему вы не уехали, не занялись тем, о чем всегда мечтали?
Фентон склоняет голову к плечу и смотрит на меня так, словно не вполне поняла вопрос.
– Я всегда мечтала заниматься этим. 
– Так… понятно.
Тяжелая серая дверь закрывается за ней. Я тру глаза кулаками, соображая: что дальше? Думая: что теперь?
Секунду стою наедине с тележкой Фентон и телами в холодильных камерах. Затем беру с тележки одну пробирку с кровью Зелла, прячу ее во внутренний карман блейзера и ухожу.

* * * 

Я, кружа по недоделанным коридорам, отыскиваю выход из больницы, а там… Раз уж день выдался длинным и трудным, раз уж я раздражен, устал и растерян и ничего не собираюсь делать, кроме как соображать, что делать дальше, – у машины меня поджидает сестра.
Нико Пэлас в зимнем пальто и лыжной шапочке восседает нога на ногу на капоте моей «Импалы». Наверняка оставит глубокую вмятину, потому что знает, как мне это неприятно, а пепел с сигаретки «Америкэн спиритс» стряхивает прямо на ветровое стекло. Я тащусь к ней через заснеженную пустыню больничной стоянки, а Нико приветствует меня, подняв руку ладонью наружу, словно индейская скво и, покуривая, ждет.
– Ну чего ты, Генри! – начинает она, не дав мне и слова сказать. – Я тебе оставила семнадцать – вроде бы – сообщений.
– Как ты узнала, где я?
– Почему ты утром бросил трубку?
– Как ты узнала, где я?
Вот так мы и разговариваем. Я натягиваю рукав куртки на ладонь и сметаю пепел с машины в снег.
– Позвонила в участок, – объясняет Нико. – Макгалли сказал, где тебя искать.
– Напрасно, – сержусь я, – я на работе.
– Мне помощь нужна. Серьезно.
– А я серьезно работаю. Ты не могла бы слезть с машины?
Вместо этого она вытягивает ноги и откидывается на стекло, как на спинку шезлонга. Ее зимнее пальто – теплая армейская шинель нашего деда. Я вижу следы от латунных пуговиц на краске служебной «Импалы».
Зря детектив Макгалли сказал ей, где меня искать.
– Я не собираюсь садиться тебе на шею, но я с ума схожу, а зачем человеку брат-полицейский, если от него никакой помощи?
– Действительно… – Я смотрю на часы. Снова пошел снег, легчайшие редкие снежинки.
– Дерек вчера не вернулся домой. Знаю, что ты скажешь: ну вот, они опять поругались и он сбежал. Но это не то, Генри, мы в этот раз не ругались! Даже не спорили. Мы готовили ужин. Потом он сказал, что выйдет, хочет пройтись. Я отвечаю: конечно, иди. Прибралась на кухне, выкурила косячок и легла.
Я морщусь. Кажется, сестре нравится, что она теперь может курить травку, и брат-полицейский не вправе ей выговаривать. Для Нико это как подслащенная пилюля. Затянувшись в последний раз, она бросает сигарету в снег. Я наклоняюсь, подбираю обмусоленный окурок и держу двумя пальцами.
– Не ты ли заботилась об окружающей среде?
– Теперь уже не слишком забочусь, – возражает она.
И снова садится прямо, поднимает толстый ворот шинели. Сестра была бы красивой, если б занялась собой: причесалась и время от времени высыпалась. Она похожа на фотокарточку нашей матери, если ее смять, а потом кое-как разгладить.
– Ну вот, уже полночь, а он не возвращается. Я позвонила – не отвечает.
– Пошел в бар, – предполагаю я.
– Я обзвонила бары.
– Все?
– Да, Генри.
Баров теперь много больше, чем раньше. Год назад был «Пинач», «Грин мартини» и, в общем, все. Теперь заведений полно, одни с лицензией, другие пиратские. Есть и просто квартирки, где хозяин поставил кассовый аппарат и айпод на столике, а пиво держит в ванне.
– Значит, зашел к приятелю.
– Я звонила. Всех обзвонила. Он пропал.
– Никуда он не пропал, – говорю я.
А чего не говорю, так это, что, если Дерек сбежит, сестрице следует только радоваться. Они поженились 8 января, в первое воскресенье после интервью Толкина. Кажется, то воскресенье побило рекорд по числу заключенных браков, и вряд ли этот рекорд будет перекрыт. Разве что 2 октября.
– Ты мне поможешь или нет?
– Я же сказал, не могу. У меня дело.
– Господи, Генри, – вздыхает она и, уже не разыгрывая безмятежности, соскакивает с капота, тычет мне пальцем в грудь: – Лично я бросила работу, как только узнала, в каком мы дерьме. Я это к тому, что зачем теперь тратить время на работу?
– Ты три дня в неделю подрабатывала на фермерском рынке. Я расследую убийства.
– Ох, извини. Ну прости меня. У меня муж пропал.
– Какой он тебе муж!
– Генри…
– Вернется он, Нико. Ты же сама понимаешь.
– Правда? А с чего ты так уверен? – Она топает ногой, сверкает глазами и, не дождавшись ответа, спрашивает: – Что у тебя за дело такое важное?
«Да чего уж там?» – думаю я и рассказываю ей про дело Зелла, объясняю, что я сейчас из морга и тяну за ниточку. Пытаюсь внушить, что веду серьезное расследование.
– Постой-постой… Висельник? – вдруг обиженно надувается она. Ей двадцать один год, моей сестре. Совсем ребенок.
– Возможно.
– Ты сам сказал, он повесился в «Макдоналдсе».
– Я сказал, что так это выглядит.
– И этим  ты так занят, что не найдешь десяти минут на поиски моего мужа? Потому что какой-то съехавший псих повесился в «Макдоналдсе»? В туалете, сука!
– Нико, перестань…
– А что такого?
Терпеть не могу, когда моя сестра сквернословит. Я старомоден. Она – моя сестра.
– Извини. Но погиб человек, и моя обязанность – выяснить, как и почему.
– Да, да, извини. Но пропал человек, и он мой муж, и я, представь себе, его люблю!
Голос у нее срывается, и я понимаю: все, игре конец. Она заплачет, и я сделаю все, что она попросит.
– Ну перестань, Нико. Не надо так. – Поздно, она всхлипывает, приоткрыв рот, и со злостью утирает слезы кулаком. – Не надо.
– Просто, когда все так… – Она горестно разводит руками, охватывая все небо разом. – Не могу я быть одна, Генри. Сейчас – не могу.
Ледяной ветер проносится по площадке парковки, засыпает глаза снегом.
– Понимаю, – говорю я, – понимаю.
И, несмело шагнув вперед, обнимаю сестру. Дома шутили, что ей достались все способности к математике, а мне – весь рост. Мой подбородок на добрых шесть дюймов выше ее макушки, и она рыдает, уткнувшись мне носом куда-то в солнечное сплетение.
– Ну-ну, детка. Все хорошо…
Она задом выбирается из моих неловких объятий, глотает последний всхлип и закуривает новую сигаретку, прикрывая ладошкой золотую зажигалку. Зажигалка, как и шинель, и марка сигарет у нее от деда.
– Так ты его найдешь? – спрашивает она.
– Постараюсь, Нико. Хорошо? Большего я не могу обещать.
Я выдергиваю зажатую в уголке ее губ сигарету и закидываю под машину.

* * * 

– Добрый день. Я хотел бы поговорить с Софией Литтлджон, если можно.
Здесь, на площадке, хорошая связь.
– Она сейчас у пациентки. Можно узнать, кто звонит?
– Да, конечно. Нет, просто… жена моего друга наблюдалась у… простите, а как правильно называть акушерок? Доктор Литтлджон или?..
– Нет, сэр. Просто по имени. Мисс Литтлджон.
– Да. Ну так вот, жена моего друга наблюдается у… мисс Литтлджон, и она, как я понял, родила. Вроде бы сегодня утром.
– Сегодня утром?
– Да, поздно ночью или рано утром. Друг ночью оставил сообщение, но я не поручусь, что правильно его понял. Все спутано, чертовы помехи на связи, и… алло?
– Да, я слушаю. Вероятно, это ошибка. Не думаю, чтобы София принимала роды. Утром, вы сказали?
– Да.
– Простите, как вас зовут?
– Неважно. Это не имеет значения. Неважно.

* * * 

В штаб-квартире я решительным шагом прохожу мимо троицы «ежиков», которые болтаются в комнате отдыха у автомата с колой и хихикают как ненормальные. Никто из них мне незнаком, и они меня не узнают. Ручаюсь, никто из них не сумеет по памяти процитировать «Фарли и Леонарда», не говоря уж об уголовном кодексе Нью-Гэмпшира или конституции Соединенных Штатов.
В отделе я выкладываю все, что собрал, детективу Калверсону. Рассказываю о доме, о записке «дорогой Софи», о заключении доктора Фентон. Он терпеливо слушает, переплетя пальцы, и потом еще долго молчит.
– Ну ты понимаешь, Генри… – медленно начинает он, и этого более чем достаточно. Я не хочу слышать продолжения.
– Я знаю, как это выглядит, – перебиваю я. – Знаю.
– Нет, ты послушай. Это не мое дело. – Калверсон чуть откидывает голову. – Если тебе приспичило его раскрыть, раскрывай.
– Приспичило, детектив. Правда.
– Ну и ладно.
Я сижу перед ним еще секунду, потом возвращаюсь к своему столу, снимаю трубку стационарного телефона и начинаю поиски бестолкового Дерека Скива. Начинаю с того, что уже проделала Нико, – обзваниваю бары и больницы. Добираюсь до мужской тюрьмы и ее филиала, а также до шерифа в Мерримаке. Дозваниваюсь до приемного покоя конкордской и Нью-гемпширской больниц и до всех известных мне больниц в соседних округах. Дерека нигде нет. Никто не подходит под описание.
Снаружи на площади плотная стайка «божьих людей», которые суют брошюрки прохожим, голосят нараспев, де, нам только и осталось, что молиться. В молитве единственное спасение. Я равнодушно киваю и прохожу мимо.

* * * 

И вот теперь я лежу без сна, потому что уже ночь на среду, а в глаза мертвому Питеру Зеллу я взглянул во вторник утром. Это означает, что его убили поздно вечером в понедельник, и, может быть, с его смерти уже прошло почти сорок восемь часов. Так или иначе, срок истекает, а я ничуть не ближе к установлению и задержанию преступника.
Поэтому я лежу в постели и гляжу в потолок, сжимаю и разжимаю кулаки, а потом встаю и открываю жалюзи, выглядываю в окно, в пасмурную темноту с горсткой звезд в прорывах туч.
– Знаешь, что я тебе скажу? – шепчу я, поднимая палец и тыча им в небо. – Пошел ты!..

Часть вторая
Не-пренебрежимая вероятность

Вторник, 22 марта

Прямое восхождение 19 05 26.5
Склонение –34 18 33
Элонгация 79.4
Дельта 3.146 а. е.

1

– Просыпайся, сладенький! Проснись-проснись-проснись!
– Алло?
Вчера вечером, ложась в постель, я выключил домашний телефон из розетки, а сотовый перевел в режим вибрации, поэтому сегодня приятный сон об Элис Кечнер прерывается не тревожным звонком, в котором визжит, врываясь в окно и поджигая мир, Майя, а мягкой дрожью тумбочки, проникшей в сон мурлыканьем кота, разлегшегося на коленях у Элис.
А теперь в ухо воркует Виктор Франс:
– Открывай глазки, милок. Разлепи сонные гляделки, Усатик Макги!
Я с трудом разлепляю глаза. Снаружи темно. Голос Франса нелепо и настойчиво шепчет в трубку. Я смаргиваю сон и успеваю напоследок поймать образ Элисон, сияющий в ореховой комнате домика в бухте Каско-бей.
– Извините, что разбудил, Пэлас. Нет, постойте. Не буду извиняться, – в голосе Франса прорывается придурковатое хихиканье. Он явно под кайфом, накурился марихуаны или еще чем-то накачался. «Летает выше спутника», как говаривал мой отец. – Нет, извиняться мне не приходится.
Я снова зеваю, разминаю шею и смотрю на часы: 3:47. Ночь.
– Не знаю, как вам спалось, детектив, а мне не слишком. Мне, лично мне. Только начну отрубаться, как что-то мне твердит: Вик, малыш, это же мертвый час. Золото льется по трубам. Я сажусь в кровати, нашариваю выключатель, хватаюсь за тетрадку и ручку с мыслью: «У него на меня что-то есть. Он не стал бы звонить, если бы не нарыл на меня чего-то». Представляете, я веду счет, верите? Повесил на стену тот большой постер с оставшимися деньками и каждый день вычеркиваю один.
Сквозь рваный монолог Франса прорывается барабанная дробь и электрическое пианино, завывания и пение огромной толпы. Виктор веселится на каком-то складе. Возможно, на Шип-Дэвис-роуд, к востоку от города.
– Это как рождественский, знаете такие, дружище? – Он съезжает на угрожающий бас профундо, голос рассказчика из фильма ужасов. – Календарь… рока!
Виктор хихикает, откашливается и продолжает хихикать. Нет, не марихуана. Экстази, хотя страшно подумать, каким образом Франс раздобыл денег на экстази при нынешних-то ценах.
– У вас для меня информация, Виктор?
– Ага, Пэлас… – Кашель и смешок. – Вот чем вы мне нравитесь: не ходите вокруг да около.
– Так что у вас для меня?
– О, боже милостивый, – он смеется, потом замолкает. Я так и вижу его подрагивающие тощие руки, издевательскую усмешку. Слабо, отдаленно в повисшей тишине слышатся басы и барабан. – Да, – наконец отзывается Франс, – есть кое-что. Я узнал насчет вашего грузовичка. Узнал-то еще вчера, но не спешил, хотел вас наверняка разбудить. – А знаете почему?
– Потому что вы меня ненавидите.
– Да! – орет он и хихикает. – Ненавижу! Ручка есть, красавчик?
Если верить Виктору Франсу, мотор красного пикапа с флажком переделывал под растительное горючее хорват-механик Джемик. В маленькой мастерской у сгоревшего автомагазина «Ниссан» на Манчестер-стрит. Место, которое он описывает, мне незнакомо, тем не менее найти будет легко.
– Спасибо, сэр. – Я уже совсем проснулся и быстро пишу. Это отлично, просто здорово, и я от радостного волнения добрею к Виктору. – Спасибо, приятель, это здорово. Большое тебе спасибо. Продолжай веселиться.
– Нет, ты погоди! Ты меня послушай.
– Да? – У меня сердце вздрагивает в груди, я уже вижу очертания следующей стадии расследования, вижу, как прослеживаю каждую ниточку от начала до конца. – Что еще?
– Просто сказать хотел… хотел сказать… – Голос становится невнятным, затихает.
Виктор будто стоит передо мной, сгорбившись над платным телефоном, тыча пальцем в пустоту. – Я хотел сказать, что на этом все, парень.
– Договорились, – соглашаюсь я.
Я не обманываю: он сделал все, о чем я просил, и даже больше, так что придется отпустить его с крючка. Пусть себе пляшет на пустом складе, пока мир не сгорит дотла.
– Ты… – Дыхание у него перехватывает, в голосе слышатся слезы. Это уже не крутой парень, а малыш, упрашивающий его не наказывать. – Обещаешь?
– Да, Виктор, обещаю.
– Вот и хорошо, – радуется он, – потому что я, между прочим, знаю, чей это грузовик.

* * * 

Я, между прочим, знаю, о чем этот сон. Я же не идиот. Что за дела – детектив, который не умеет разобраться в себе?
Сон о школьной любви на самом деле, если покопаться, не о школьной любви. Мне снится не Элисон Кечнер, не наши позабытые уже встречи, не прекрасный дом на три спальни, который мы с ней выстроили бы в Мэйне, сложись все иначе. Мне снятся не беленькие садовые заборчики, не воскресные кроссворды и не теплый чай.
В моем сне нет астероида. Во сне жизнь продолжается. Простая жизнь, счастливая, будь она огорожена былым заборчиком или еще чем. Просто жизнь. Продолжается. Сон об Элисон Кечнер – это сон, в котором я не умираю.
Вот так, видите? Я разобрался.

* * * 

– Я просто хотел кое-что обсудить, мистер Дотсет. Просто чтобы вы знали: то дело, с висельником, оно не такое простое. Правда.
– Мам, это ты?
– Что? Нет… это детектив Пэлас.
Пауза и тихий смешок.
– Я тебя узнал, сынок. Шутка.
– А… конечно.
Я слышу, как он шуршит газетой. Я словно чую горьковатый аромат, поднимающийся над чашкой кофе в руках у Денни Дотсета.
– Слыхал, что творится в Иерусалиме?
– Нет.
– Ну как же это? Хочешь, расскажу?
– Нет, сэр, не сейчас. Так вот, то дело, мистер Дотсет…
– Извини, не напомнишь, о каком деле речь?
Глоток кофе, перевернутая газетная страница. Он меня дразнит! Меня, сидящего за кухонным столом над голубой тетрадкой и барабанящего по листку тонкими пальцами. На листке я в четыре часа ночи записал имя и домашний адрес последнего свидетеля, видевшего живым моего страховщика.
– О деле Зелла, сэр. Вчерашнего висельника.
– Ах, да. Покушение на убийство. Он покончил с собой, а ты покушаешься сделать из него…
– Да, сэр. Но послушайте, я нашел надежную зацепку. Грузовик.
– Какой еще грузовик, малыш?
Пальцы мои барабанят все быстрее: тук-тук-тук. Ну же, Дотсет!..
– Я вчера рассказывал вам про грузовик. Красный пикап, работающий на растительном топливе. В котором последний раз видели пострадавшего.
Снова долгая пауза. Дотсет хочет свести меня с ума.
– Алло, Денни?
– А, да, так ты ухватился за грузовик?
– Да, а вы велели сообщить, если появится реальный шанс, что это не самоубийство.
– Неужели я велел?
– Да. И, мне кажется, шанс появился, сэр. Я с утра смотаюсь туда, поговорю с водителем. И если там что-то есть, приеду к вам, и мы сможем взять ордер, да? – Я сбиваюсь. – Мистер Дотсет?
Он прокашливается:
– Детектив Пэлас, кто у тебя нынче сержант?
– Сэр?
Я жду, рука зависла над тетрадкой, пальцы тянутся к адресу: Боу-Бог-роуд, 77. Это недалеко от нас, на юг, первый пригород за городской чертой.
– В отделе кому ты подчинен?
– Э… по-моему, никому. Теоретически, главконстеблю Ордлеру. Сержант Стассен попал в списки «бегунов», кажется, еще в ноябре, раньше, чем меня повысили. А новое назначение задерживается.
– Да, – вздыхает Дотсет, – так и есть. Задерживается. Не хочу тебя обидеть, дружок, но, коль охота тебе копать это дело, так и копай, черт возьми.

2

– Питти живой.
– Нет.
– Да я же недавно с ним виделся. Всего пару дней назад. Вроде бы во вторник вечером.
– Нет, сэр, не виделись.
– А по-моему, виделся.
– Это был вечер понедельника, сэр.
Я стою под раздвижной металлической лесенкой, прислоненной к стене приземистого каркасного домика с острой крышей из мягкой черепицы. Я запрокинул голову, сложил ладони рупором и ору сквозь легкий снежок. Дж. Т. Туссен, безработный строитель и каменщик, настоящий великан, уперся тяжелыми башмаками в верхнюю ступеньку лестницы, навис основательным брюхом над водостоком крыши. Я пока не вижу полностью его лица – только нижнюю четверть с правой стороны, обращенную ко мне и отороченную воротом синего свитера.
– Вы заезжали к нему на работу в понедельник утром.
Туссен бормочет: «Да ну?» – а громко выдает вовсе невнятное вопросительное «Оу!».
– Да, сэр. На своем красном пикапе с американским флажком. Там внизу ведь ваш грузовик?
Я машу рукой в сторону подъездной дорожки, и Туссен кивает, опершись на водосточную трубу. Основание лесенки вздрагивает.
– Ох, – кричит он с крыши, – вот ведь черт! Повесился?
– На вид похоже. Вы бы не могли спуститься?
Дом уродливый. Деревянный, кособокий, кривой, как втоптанная в грязь мыльница. Во дворе один-единственный старый дуб поднял к небу кривые сучья, словно арестованный руки, за углом видны собачья будка и нестриженые колючие кусты вместо оградки. Туссен спускается. Металлическая лесенка опасно раскачивается. Вскоре он уже стоит передо мной в толстом свитере с капюшоном и тяжелых рабочих башмаках, из мощного кулака торчит строительный пистолет. Туссен с головы до ног оглядывает меня, наше дыхание собирается ледяными облачками.
Люди верно говорили: большой человек, большой и крепкий, с тяжелыми мышцами футболиста. Это не жир, а сталь, и похоже, если придется, он сумеет и бегать, и прыгать. И сбить противника с ног, если надо. У него не голова, а гранитная глыба. Мощный выступающий подбородок, широкий лоб, жесткая кожа в рытвинах.
– Я детектив Генри Пэлас, – представляюсь я. – Из полиции.
– Да ну? – удивляется он, а потом вдруг делает широкий шаг на меня, дважды резко вскрикивает и хлопает в ладоши. Я отскакиваю и неуклюже хватаюсь за кобуру.
А он просто позвал собаку. Туссен приседает на корточки и протягивает руку навстречу собачонке. Судя по кудряшкам белой шерсти, это отродье пуделя.
– Привет, Гудини, – приговаривает Туссен, – привет, мальчик.
Гудини трется мордочкой о его мясистую ладонь, я тем временем кое-как прихожу в себя и перевожу дыхание. Этот здоровяк смотрит на меня снизу вверх и усмехается, он видит – я точно знаю – меня насквозь.

* * * 

Дом и внутри уродливый и тусклый, с мутно-желтой штукатуркой на стенах. Из украшений только полезные, вроде часов, календаря, открывашки для бутылок, привинченной на кухне к дверному косяку. Маленький камин забит мусором и пустыми бутылками из-под импортного пива. Дорогое удовольствие, когда даже по распоряжению о контроле над ценами максимальная цена на простенькие марки – 21,99 за упаковку, а на черном рынке берут много больше. Когда мы проходим мимо, из груды выкатывается нам под ноги бутылка «Роллинг Рок».
– Итак, – начинаю я, доставая тетрадку и ручку, – где вы познакомились с Питером Зеллом?
Туссен, прежде чем ответить, закуривает и неторопливо затягивается.
– В начальной школе.
– В начальной школе?
– На Брокен-Граунд. Чуть дальше по этой же улице. Куртисвиль-роуд.
Он запихивает свой пистолет в ящик для инструментов, а ящик ногой задвигает под диван.
– Хотите, так садитесь.
– Спасибо, не буду.
Туссен тоже не садится. Он обходит меня и вваливается на кухню. Сигаретный дымище окутывает его голову, как дым из пасти дракона. На каминной полочке стоит точная модель Ньюгэмпширской ратуши шести дюймов в высоту, со всеми деталями. Белый каменный фасад, золоченый купол, крошечные гербовые орлы на вершине.
– Нравится? – Туссен возвращается, держа за горлышко бутылку «Хайнекена», и я торопливо ставлю модель на место. – Мой старик делал.
– Он художник?
– Он умер, – отвечает Туссен и откидывает купол ратуши. Оказывается, внутри пепельница. – Но да, и художник. Кроме всего прочего.
Он стряхивает пепел в перевернутый купол и выжидающе смотрит на меня.
– Значит, в начальной школе, – подсказываю я.
– Угу.
Со слов Туссена, они с Питером Зеллом со второго по шестой класс были лучшими друзьями. Оба не пользовались популярностью. Туссен из бедной семьи, получал бесплатные завтраки, приходил каждый день в одной и той же дешевой одежонке. Зелл был благополучным, зато болезненно неловким и обидчивым, прирожденная жертва. Вот два маленьких чудика и заключили союз. Играли в пинг-понг в красиво отделанном подвале дома Зеллов, гоняли на великах по холмам вокруг больницы, играли в «Подземелья и драконы» в доме, где мы теперь разговариваем. Летом они уезжали за пару миль к югу, на карьер на Стэйт-стрит за тюрьмой, раздевались до трусов и ныряли, плескались, макали друг друга с головкой в холодную чистую воду.
– Знаете, – заключает Туссен, улыбаясь и с удовольствием допивая пиво, – как все ребятишки.
Я киваю, записывая, и с любопытством представляю своего страховщика мальчишкой. Бледным подростком в очках с толстыми стеклами, аккуратно складывающим одежду на берегу. Молодая версия прилежного и кроткого исполнителя, каким он стал со временем.
Потом Джей-Ти с Питером понемногу разошлись, как и следовало ожидать. Подростком Туссен стал крутым, отчаянным парнем, научился приворовывать по магазинам диски и пиво, курил красные «Мальборо», а Зелл остался заперт в жестких, неизменных границах собственной личности, жесткой, тревожной и упрямой. В старших классах они едва кивали друг другу в коридорах, потом же Туссен бросил школу, а Питер получил аттестат и поступил в колледж, они двадцать лет не общались.
Я записал все это, а Туссен, допив пиво, забросил бутылку в камин, на груду старых. Должно быть, в стыках блоков, из которых выстроен дом, есть щели, потому что в паузах разговора слышится свист и завывания: разгулявшийся на улице ветер усиливается, прорываясь внутрь.
– А потом он мне позвонил, приятель. Ни с того ни с сего. Сказал, давай вместе пообедаем.
Я трижды, щелкая колпачком, открываю и закрываю ручку.
– Зачем?
– А я знаю?
– Когда?
– Не помню. В июле? Нет, сразу как меня выперли с работы. В июне. Сказал, что вспоминал обо мне с тех пор, как это дерьмо поперло.
Он пальцем тычет в окно, в небо. «Дерьмо поперло…» У меня звонит телефон, я бросаю взгляд на экран. Нико. Я сбрасываю вызов.
– Так чем же вы с мистером Зеллом занимались вдвоем?
– Да тем же самым.
– Играли в «Подземелья и драконы»?
Он косится на меня и фыркает.
– Ну ладно, не тем. Пили пиво, катались на машине, постреливали малость.
Я жду, слушая ветер. Туссен закуривает и предупреждает мой следующий вопрос:
– Три винтовки «винчестер», полисмен. В шкафу, незаряженные. Мои, и я могу это доказать.
– Надеюсь, шкаф крепко заперт.
Кража оружия стала серьезной проблемой. Одни люди крадут и копят стволы, а другие крадут, чтобы за астрономические суммы продать первым.
– Никому мои дерьмовые винтари не нужны, – быстро и резко парирует он и смотрит так, будто я спорил.
Я иду дальше и расспрашиваю Туссена про вечер понедельника. Последний вечер в жизни Питера Зелла. Рабочий пожимает плечами.
– Подхватил его после работы.
– В какое время?
– Не помню, – отвечает он, и я чувствую, как нравлюсь ему все меньше и меньше.
Понимаю, что он готов меня выставить и неизвестно, убил ли он Питера Зелла, но меня, если вздумает, может прикончить голыми руками. Тремя-четырьмя ударами кулака, как пещерный человек убивал оленя. – Когда там работа кончается…
Туссен рассказывает, что они покатались немножко, потом сходили на новую серию научно-фантастического сериала «Далекий белый блеск» в «Ред-Ривер». Попили пива, посмотрели кино и разошлись. Питер сказал, что пойдет домой.
– В кино никого не заметили?
– Только смотрителей зала и тому подобное.
Он досасывает до мундштука вторую сигарету, давит окурок в ратуше. Вихляя задом, заходит Гудини, слизывает розовым языком крошки галеты с уголка пасти и трется узкой башкой о широкое бедро хозяина.
– Надо бы пристрелить этого пса, – вдруг деловито и рассеянно бросает Туссен и встает. – В смысле под конец.
– Что?
– Он малость трусишка, этот пес, – Туссен, склонив голову, разглядывает собаку, будто прикидывает, каково это будет. – Даже думать не хочу, что он будет умирать в огне, или в потопе, или от холода. Наверно, надо заранее его пристрелить.
Я готов уйти отсюда. Пора уходить.
– Еще одно, последнее, мистер Туссен. Вы случайно не обратили внимания на синяк? Под правым глазом у мистера Зелла.
– Он сказал, что упал с лестницы.
– Вы ему поверили?
Он хихикает, почесывая узкий лоб песика.
– Будь это кто другой, не поверил бы. Решил бы, что парень нарвался на сварливого дружка своей девчонки. А с Питом все может быть. Наверняка ему случалось падать с лестниц.
Я киваю, думая: «Наверняка не случалось».
Туссен берет мордочку Гудини в ладони, и они смотрят друг на друга. А мне на миг представляется мрачное и мучительное будущее: поднятый ствол винтовки, доверчивый взгляд пса, выстрел, конец.
Туссен отводит взгляд от собаки, оглядывается на меня, и чары рассеиваются.
– Что еще, мистер из полиции?

* * * 

На вопрос, чем зарабатывает на жизнь, мой отец любил в шутку отвечать, что он – король-философ. Темпл Пэлас произносил это с полной серьезностью и ни за что не отступался от собственных слов. Глядя на ошеломленного парикмахера, или собеседника за коктейлем, или отца моего приятеля – я при этом глаз не мог поднять от неловкости, – он, умоляющим жестом протягивая руки, вопрошал: «А что? Что? Я не шучу!»
А на самом деле он преподавал английскую литературу. Чосер, Шекспир, Донн, вплоть до святого Ансельма. Он и дома сыпал цитатами и аллюзиями, выдавал комментарии, заготовленные для урока, по поводу будничных событий или в случайном разговоре.
Содержание этих комментариев я давно позабыл, кроме одного.
Я пришел домой всхлипывая, в слезах, потому что тупой Барт Фиппс столкнул меня с качелей. Моя мать Пег, хорошенькая и практичная, завернула в мешочек для завтрака пару кусочков льда и приложила к ссадинам. Отец же, склонившись над зеленым пластиком кухонного стола, поинтересовался, почему этот Барт так поступил.
– Потому что чокнутый, – буркнул я, хлюпнув носом.
– А вот и нет! – провозгласил отец, подняв очки поближе к лампочке и протирая их кухонным полотенцем. – Шекспир, Хэн, учит нас, что у каждого поступка есть мотив.
Я уставился на него, прижимая мокрый пакетик к разбитому лбу.
– Понимаешь, сын? Когда кто-то что-то делает, неважно что, у него есть причина. Не бывает немотивированных поступков ни в искусстве, ни в жизни.
– Ради бога, милый, – вмешалась мать, присев на корточки и вглядываясь в мои зрачки: нет ли сотрясения. – Задира есть задира.
– Это верно, – признал отец, потрепав меня по голове и направляясь к двери, – но отчего он стал задирой?
Мать устало закатила глаза и, поцеловав меня в разбитый лоб, встала. Пятилетняя Нико сидела в уголке, собирая из «Лего» многоэтажный дворец, устанавливая на место заботливо укрепленную стропилами крышу.
Профессор Темпл Пэлас не дожил до нынешних злосчастных времен. Как и моя мать.
Согласно самым надежным прогнозам ученых, не пройдет и шести месяцев, как по меньшей мере половина населения планеты погибнет от серии взаимосвязанных катаклизмов. Взрыв мощностью десять мегатонн – приблизительно тысяча Хиросим – оставит в земле огромный кратер, вызовет землетрясения, для которых не хватит шкалы Рихтера, и поднимет цунами по всем океанам. Потом тучи пепла, тьма, падение средних температур на двадцать градусов. Ни урожая, ни скота, ни света. Медленная холодная гибель для тех, кто еще жив.
Найдите ответ в своей тетрадке для конспектов, профессор Пэлас: как все это сказывается на мотивации? Как отзывается сознание этой невыносимой неизбежности ?
Подтвержденного алиби на время смерти нет. С его слов, был дома, читал.
В норме мы бы в этом случае обратились к мотивам. Поинтересовались бы их совместным времяпрепровождением. Итак, в последние часы они смотрели «Далекий белый блеск» и накачивались пивом. Может быть, поссорились из-за женщины или вспомнили какую-нибудь дурацкую обиду времен начальной школы и разгорячились?
Первое, что говорит против такой гипотезы: Питер Зелл был убит иначе. Поссорившись в пьяном виде из-за женщины или припомнив старые обиды, убивают битой, ножом или из «винчестера». А здесь человек задушен, после чего тщательно и обдуманно создано впечатление самоубийства.
И второе «против»: саму концепцию мотива в контексте нависшей над нами катастрофы приходится пересмотреть. Люди теперь совершают самые разные поступки, а определить их мотивы невозможно или очень трудно. За последние месяцы мир повидал каннибализм, оргии, волну благотворительности и добрых дел. Попытки социальных революций и религиозных переворотов, массовые психозы в ожидании второго пришествия или возвращения зятя Магомета, Али, владыки правоверных, или нисхождения с неба на Землю созвездия Ориона вместе с мечом и поясом. Люди проектируют ракеты, строят домики на деревьях, берут по нескольку жен, устраивают стрельбу в общественных местах, поджигают себя, учатся на врача, а врачи тем временем бросают работу, строят себе хижины посреди пустыни и проводят дни в молитвах.
В Конкорде, насколько я знаю, ничего подобного не было. Однако ответственный следователь обязан рассмотреть вопрос мотивации в новом свете, в свете открывшихся необычных обстоятельств. С точки зрения правоохранителя, конец света многое меняет.

* * * 

На Альбин-роуд, сразу за Бливенсом, мою машину заносит вправо на наледи, и я напрасно пытаюсь вывернуть влево. Руль бесполезно проворачивается в руках, я кручу то туда, то сюда и слышу, как с лязгом бьются о бордюр цепи на колесах.
– Давай, давай! – подбадриваю я, но, похоже, колеса утратили связь с рулевой колонкой и вращаются сами по себе, а машину сносит вправо, как гигантскую хоккейную шайбу, и она съезжает к кювету за обочиной дороги.
– Давай, – повторяю я, – давай же!
Живот у меня свело, я бью по тормозам. Впустую – машину разворачивает перпендикулярно дороге, и я чувствую, как задние колеса приподнимаются, а передние все скользят вперед, к кювету. Внезапно они натыкаются на толстый крепкий ствол какого-то вечнозеленого деревца, и мою голову отбрасывает на подголовник.
И все замирает. Внезапное полное молчание. Мое дыхание. Где-то кричит зимняя птица. Слабо, безнадежно сипит мотор.
Я понемногу замечаю тикающий звук и через секунду понимаю, что стучу зубами. Руки тоже дрожат. И колени дергаются, как у марионетки.
Удар стряхнул с деревца снег, снежинки еще опадают на землю в искусственном буране и запорашивают ветровое стекло.
Я начинаю шевелиться – охлопываю себя как при обыске подозреваемого. Нет, цел. Я цел. Машина спереди помята – одна большая вмятина точно по центру, словно какой-то гигант дал ей хорошего пинка.
Цепи слетели с колес. Все четыре. Они разбросаны на снегу безумным узором, словно рыбацкие сети, раскинутые вокруг шин.
– Это надо же! – вслух замечаю я.
Не думаю, чтобы Туссен его убил. Я подбираю цепи и кучей забрасываю их в багажник.
Не думаю, что он убийца. Не думаю, что думать так правильно.

* * * 

Всего в главном управлении полиции пять лестниц, но до самого подвала ведут только две. Одна – бетонные ступеньки из гаража, чтобы закованных в наручники подозреваемых можно было с заднего сиденья машины доставить прямо на обработку, в ту часть подвала, где делают фото для досье и снимают отпечатки, где расположена камера предварительного заключения и питьевой бачок. Бачок, по нынешним временам, всегда полон. Доступ в другую часть подвала – через лестничную клетку в северо-западном конце здания. Взмахните пропуском перед глазком и ждите, когда щелкнет, открываясь, замок, а потом спускайтесь в тесные владения Фрэнка Виленца.
– О, да это же детектив Небоскреб! – восклицает Виленц, приветствуя меня насмешливым салютом. – Что-то ты бледноват.
– Врезался в дерево. Со мной все в порядке.
– А с деревом?
– Ты мог бы прогнать для меня одно имя?
– Хочешь мою шляпу?
– Брось, Виленц…
Техник-администратор отдела досье работает в четырехфутовом отсеке, отгороженном сеткой. Стол у него завален комиксами и пакетиками конфет. На сетке ряд крючков, и на каждом футбольная шапочка команды главной лиги. Еще одна, ярко-красная сувенирная кепочка Филлис, сидит набекрень на голове Виленца.
– Отвечай, Пэлас!
– Мне очень нравится твоя шляпа, Виленц!
– Это ты только так говоришь…
– Так вот, я прошу прогнать одно имя.
– У меня по шляпе на каждую команду лиги. Ты не знал?
– Помнится, ты об этом упоминал.
Дело в том, что сейчас у Виленца единственный высокоскоростной Интернет в здании, и, насколько мне известно, единственный в округе. Вроде бы полиции разрешили один компьютер, настроенный на «золотой» роутер министерства юстиции. А значит, если мне нужно соединение с сервером ФСБ для сверки с национальной базой данных, придется сперва выразить восхищение Фрэнковой коллекцией шапочек.
– Я-то думал, когда-нибудь подарю их детям, но, раз уж детей у меня явно не будет, наслаждаюсь сам. – Его непроницаемая мина сменяется широкой щербатой улыбкой. – Лично я из тех, у кого стакан наполовину полон. Тебе что-то нужно?
– Да. Прогнать одно имя.
– Ах да, ты же говорил.
Виленц набирает имя и адрес по Боу-Бог, просматривает окна на сайте минюста, а я стою у стола, глядя, как он печатает, и сам барабаню пальцами по решетке его клетки.
– Виленц?
– Да?
– Ты бы мог покончить с собой?
– Нет, – без запинки отвечает он, щелкая по клавишам. – Но, признаться, обдумывал эту мысль. Знаешь, римляне считали это самым отважным поступком перед лицом тирании. Цицерон, Сенека и прочие…
Он медленно проводит пальцем по горлу, будто режет.
– Но перед нами не тирания.
– Именно тирания. Фашист в небесах, крошка. – Отвернувшись от компьютера, он выбирает среди пакетиков маленький «Кит-кэт». – Но я этого не сделаю. А знаешь почему?
– Почему?
– Потому что… я… – он отворачивается к клавиатуре и нажимает последнюю клавишу, – …я трус.
С Виленцом не разберешь, когда он валяет дурака, но сейчас, по-моему, нет. Да и все равно я уже переключился на монитор, по которому ползут колонки данных.
– Ну, дружок, – объявляет Виленц, разворачивая конфету, – он у тебя прямо бойскаут.
– Что?
Оказывается, мистер Дж. Т. Туссен ни разу не совершал преступлений или, по крайней мере, не попадался.
Ни одного ареста ни до, ни после Майя, ни полицией Конкорда, ни окружной, ни в других округах, штатах или местных отделениях. Не привлекал внимания федералов, досье отсутствует и в ФБР, и в минюсте. Ни международных, ни военных преступлений. Ага. Один раз неправильно припарковал мотоцикл в городишке Уотервиль-вэлли в Белых Горах и заработал штрафной талон, который незамедлительно оплатил.
– Совсем ничего? – недоверчиво спрашиваю я, и Виленц кивает:
– Ничего. Разве что где-нибудь в Луизиане. Новый Орлеан не включен в сеть. – Он встает, потягивается, пополняет груду мусора на столе скомканным фантиком. – Я и сам подумывал туда уехать. Там веселые времена. Секс на любой вкус, если не врут.
Я поднимаюсь по лестнице с одиноким листком распечатки криминального прошлого Туссена, то есть отсутствия такового. Если он занимается убийствами с подвешиванием жертв в ресторанных туалетах, то взялся за это дело недавно.

* * * 

Вернувшись за свой стол, я снимаю трубку стационарного телефона и еще раз набираю Софию Литтлджон. Снова натыкаюсь на непробиваемую секретаршу родильного отделения. Нет, мисс Литтлджон нет на месте; нет, неизвестно, где она и когда вернется.
– Вы бы не могли ей передать, что звонил детектив Пэлас из полиции Конкорда? – прошу я и, сам не знаю почему, добавляю: – Скажите, что я ей друг. Что хочу помочь.
Секретарша секунду молчит, потом тянет «Хорошо-о», как будто не поняла, о чем я. Она не виновата, я и сам не слишком себя понимаю. Снимаю салфетку, которую прижимал к голове, и бросаю ее в мусорную корзину. С беспокойством и недовольством рассматриваю чистое досье Туссена, вспоминаю его дом, собаку, кухню, газон. И еще я явственно припоминаю, как вчера утром тщательно закрепил цепи на колесах, подобрал слабину. Я это каждую неделю проделываю.
– Эй, Пэлас, иди-ка посмотри!
Это Андреас из-за компьютера.
– Онлайн смотришь?
– Нет, – говорит он, – загрузил, когда в последний раз была связь.
– О, тогда… – Но уже поздно. Я прошел к его столу и стою рядом с ним, а он, одной рукой поймав меня за локоть, другой тычет в экран.
– Посмотри, – говорит детектив Андреас, часто дыша, – посмотри со мной.
– Андреас, послушай, я работаю над делом.
– Знаю, но ты посмотри, Хэнк.
– Я уже видел.
Все уже видели. Через несколько дней после выступления Толкина и спецвыпуска CBS лаборатория реактивной тяги NASA выпустила короткий ролик, объясняющий происходящее широкой публике. Это простенькая анимация, пиксельные изображения небесных тел вращаются по орбитам вокруг Солнца. Земля, Венера, Марс и, конечно, звезда экрана – старый добрый 2011GV1. Планеты и злосчастный планетоид плывут вокруг Солнца, каждый со своей скоростью, по своей эллиптической орбите. Каждая смена кадра отражает сдвиг на две недели в реальном времени.
– Ты только секунду подожди, – просит Андреас, разжимая пальцы, но не выпуская моего локтя. Он все ближе склоняется к монитору, щеки у него раскраснелись. Он уставился в экран, как ребенок в стекло аквариума.
Я стою у него за плечом и волей-неволей тоже смотрю, как Майя прокладывает свой злодейский путь вокруг Солнца. Видео гипнотизирует, как арт-фильм или художественная инсталляция: яркие цвета, повторяющиеся движения, простые действия – оторваться невозможно. В дальней точке орбиты планетоид движется неторопливо и методично, ковыляет по орбите много медленней, чем Земля по своей. А уже через несколько секунд Майя ускоряется, будто минутная стрелка часов рывком перескочила с четырех на шесть. В полном соответствии со Вторым законом Кеплера, 2011VG1 за последние два месяца покрывает оставшиеся несколько миллионов миль, нагоняет ничего не подозревающую Землю и вот… бум!
Видео застывает на последнем кадре с датой столкновения. Третье октября. Бум! Как я ни сдерживаюсь, меня от этого зрелища начинает поташнивать, и я отворачиваюсь.
– Потрясающе, – подтверждаю я. – Только, говорю же, я это видел.
– Постой-постой!
Андреас откручивает ролик назад, за несколько секунд до столкновения, на метку 2:39:14, и снова пускает просмотр. Теперь планеты перескакивают на два кадра вперед, и он снова нажимает паузу.
– Вот, видел?
– Что видел?
Он снова откручивает и снова запускает. Я думаю о Питере Зелле, представляю, как он смотрел это видео. Наверняка смотрел. Может быть, десятки раз. А может быть, разбирал кадр за кадром, чуть не утыкаясь носом в холодный экран монитора.
– Вот здесь астероид уходит влево. Если ты читал Борстнера… Ты читал Борстнера?
– Нет.
– Ну, Генри! – Он косится на меня, как на сумасшедшего, и снова оборачивается к экрану. – Это один блогер, вернее, был блогером, а теперь репортер. Мне вчера друг из Феникса позвонил. Все объяснил, сказал пересмотреть видео и остановить точно на… – Андреас кликает паузу на 2:39:14. – Вот здесь. Смотри, а! Видишь? – Он снова начинает просмотр, снова останавливает и прокручивает еще раз. – Борстнер отметил вот этот момент. То есть, если сравнивать с этим видео…
– Андреас…
– Если сравнить его с другими схемами движения астероида, видны отклонения.
– Детектив Андреас. Никто это видео не подправлял.
– Нет-нет, не видео. Конечно, дело не в видео! – Андреас снова выворачивает голову, глядя на меня. Я улавливаю запашок в его дыхании – пожалуй, водка – и отступаю на шаг. – Не видео, Пэлас, а эфемериды!
– Андреас… – Прямо сейчас мне очень хочется схватить компьютер и запустить им через всю комнату. – Ради бога, у меня на руках дело! Человек убит.
– Смотри… вот… смотри! – твердит он. – Видишь, он чуть не сходит с орбиты. А потом возвращается. Если сравнить с Апофисом или с 1979ХВ, если… понимаешь, Борстнер предполагает ошибку в расчетах. Изначальную ошибку. Начиная с самого его открытия, которое, знаешь ли, тоже беспрецедентное. Орбитальный период семьдесят пять лет, такого еще не видели, да? – Андреас говорит все быстрее, слова натыкаются друг на друга. – Так Борстнер пытался связаться с ЛРТ, с минобороны, объяснить им, а они его послали. Не стали слушать, Пэлас. Просто отвернулись!
– Детектив Андреас!
Вместо того чтобы расколотить компьютер, я просто наклоняюсь через его плечо, морщась от запаха перегара, и выключаю монитор.
Он поднимает голову, смотрит изумленными глазами.
– Пэлас?
– Андреас, у тебя есть интересные дела?
Он обалдело моргает. «Дела» – слово из иностранного языка, который он учил, да забыл.
– Дела?
– Да, дела.
Мы некоторое время переглядываемся, в углу урчит радиатор отопления, а потом входит Калверсон.
– О, детектив Пэлас! – Он стоит в дверях в костюме-тройке при строгом галстуке, с теплой улыбкой. – Вас-то я и искал.
Я рад поводу отделаться от Андреаса, а он – от меня. Бедолага нашаривает кнопку и снова включает монитор.
– Ты в порядке, сынок? – Калверсон машет мне желтым листком.
– Да. Врезался в дерево. А что случилось?
– Я нашел того парня.
– Какого парня?
– Которого ты искал.
Оказывается, Калверсон со своего места слышал вчера, как я обзванивал всех подряд, разыскивая придурочного мужа сестрички. И Калверсон решил мне помочь, тоже сделал несколько звонков, благослови его Боже! А поскольку он следователь куда лучше меня, то расколол дело.
– Детектив, – говорю я, – просто слов нет!
– Пустяки, – ухмыляется он, – ты же меня знаешь. Я люблю трудные задачки. И еще, прежде чем благодарить, посмотри, что я узнал.
Он сует мне в руку листок, я просматриваю его и тяжело вздыхаю. На секунду все застывают. Калверсон с ехидной ухмылкой, Андреас в своем углу за монитором, заламывающий влажные руки…
– Удачи, детектив Пэлас, – хлопает меня по плечу Калверсон. – Желаю хорошо повеселиться.

* * * 

Он ошибается.
Андреас со своим Борстнером, блогер он там, или журналист, или кто еще. Скорее, болван из Аризоны, разжигающий людские надежды.
Таких теперь много. И все они ошибаются, и меня это злит, потому что Андреас отвечает за свою работу, люди на него полагаются. Точно так же, как и на меня.
Все же несколько часов спустя, уходя с работы, я останавливаюсь у его стола, чтобы еще раз просмотреть ролик лаборатории реактивной тяги. Я наклоняюсь, можно сказать, всем телом подаюсь вперед и щурюсь на экран. Никаких отклонений, никаких скачков, намекающих на ошибку в расчетах. Майя не дергается и не виляет, движение его ровное и поступательное. Астероид летит и летит вперед, как летел задолго до моего рождения.
Я не притворяюсь, будто что-то понимаю в науке, но мне знакомы люди, которые разбираются. Есть множество обсерваторий – в Аресибо, в Голдстоуне и много где еще, и миллионы астрономов-любителей, отслеживающих путь астероида по небу.
Питер Зелл разбирался в науке, он изучал данные. Он тихо сидел у себя в квартире, впитывая все технические подробности происходящего, делая записи, выделяя главное. Я снова запускаю видео, еще раз смотрю как ускоряется астероид, как он бешено несется к финишу и вот…
Бум!

3

– Проезжайте, пожалуйста.
У солдата совершено квадратный подбородок, острый невеселый взгляд, холодное и бесстрастное лицо под большой черной каской со значком национальной гвардии. Он торопит меня, поводя стволом оружия – полуавтоматической М-16. Я проезжаю. С утра я заново закрепил цепи на колесах, трижды перепроверил крепления, подобрал слабину. Наш механик Том Холбартон сказал, что машина будет отлично ездить и с вмятиной.
Пока похоже на то, что он прав.
Еще не отъехав и на полмили от центра Конкорда, не потеряв из вида шпиля ратуши и плаката ресторана «Аутбэк», я попал в другой мир. Колючая проволока, одноэтажные кирпичные здания без окон, асфальтовая дорожка, размеченная бело-желтыми стрелками и каменными надолбами. Кордегардии, зеленые указатели с загадочными шифрами. И еще солдаты, вооруженные как и первый.
«Акт о безопасности» должен был сократить полномочия так называемых «спецслужб» – под ними подразумевались военизированные части различных силовых ведомств. Точная численность этих спецслужб не известна никому, кроме их предположительных «хозяев»: комитета, палат конгресса и сената, военных властей и старших офицеров соответствующих подразделений да еще нескольких важных чиновников.
Но все знают, во всяком случае, вся полиция уверена, что вооруженные силы Соединенных Штатов активно реорганизованы, усилены и перевооружены. Потому мне меньше всего хочется находиться здесь в серое и ветреное утро, в пятницу, которую следовало бы целиком отдать следствию по делу об убийстве. И все-таки я направляю свой «Шевроле-Импала» к штаб-квартире нацгвардии Нью-Гэмпшира.
Спасибо, Нико. Я твой должник.
Я вылезаю из машины у тюрьмы – приземистого здания с глухими кирпичными стенами и рощицей антенн на плоской крыше. Время 10:43. Спасибо Калверсону и его связям – мне уделят пять минут с 10:45 ровно.
Строгая, непривлекательная резервистка в камуфляжных брюках тридцать секунд молча разглядывает мой значок, кивает и пропускает меня по короткому коридору к тяжелой стальной двери с плексигласовым оконцем в центре.
Я благодарю. Она хмыкает в ответ и уходит обратно.
Я заглядываю в оконце. Вот он – Дерек Скив, сидит посреди камеры, поджав под себя ноги, и медленно, размеренно дышит. Медитирует. Ради любви Господа.
Сжав кулак, я стучу в оконце.
– Эй, Скив. – Тук-тук. – Дерек!
Выждав секунду, я снова стучу. Громче и резче.
– Эй! Дерек!
Скив, не открывая глаз, приподнимает один палец. Словно секретарша в приемной врача, когда, занятая разговором по телефону, просит подождать. От гнева к щекам приливает кровь. С меня хватит, еду домой! Пусть этот зацикленный на себе придурок сидит в военной тюрьме и чистит свои чакры, пока не дождется Майя. Сейчас я развернусь, скажу очаровашке у двери «Спасибо за все», позвоню Нико, передам ей печальное известие и стану дальше искать убийцу Питера Зелла.
Впрочем, я знаю Нико, и себя знаю. Что бы я ей ни наговорил, кончится тем, что завтра с утра вернусь сюда.
Поэтому я снова колочу в окно, и заключенный наконец разворачивает ноги, встает. На Скиве коричневый спортивный костюм с надписью «Слава хиппи!» на груди, достойно сочетающейся с его длинными свалявшимися патлами, нелепыми дредами. С ними он похож на велокурьера. Впрочем, среди множества его подработок была и такая. На щеках и подбородке у Дерека отросший за несколько дней пушок.
– Генри, – безмятежно улыбается он, – как дела, брат?
– Что случилось, Дерек?
Скив рассеянно пожимает плечами, словно я не о нем спрашиваю.
– Сам видишь. В гостях у военно-промышленного комплекса.
Он обводит камеру взглядом: голые бетонные стены, узкая койка, привинченная в одном углу, маленький металлический унитаз в другом.
Я наклоняюсь вплотную к окошку:
– Нельзя ли подробнее?
– Конечно. То есть, что я могу сказать? Меня арестовала военная полиция.
– Да, Дерек, это я вижу. За что?
– Кажется, обвиняют в вождении внедорожника по территории федералов.
– Таково обвинение? Или это ты так думаешь?
– Я полагаю, что я думаю, что таково обвинение. – Он ухмыляется, и я готов ему врезать. Если бы не дверь между нами, точно бы врезал.
Отступив от оконца, перевожу дыхание и смотрю на часы: 10:48.
– Так, Дерек. Куда именно ты заехал на своем внедорожнике и зачем?
– Не помню.
Он не помнит… На мой пристальный взгляд он отвечает все той же ухмылкой. У некоторых грань между «придуриваться» и «быть придурком» неразличимо тонка.
– Я сейчас не полицейский, Дерек. Я твой друг… – осекшись, начинаю заново: – Я – друг Нико. Я ей брат и люблю ее. А она любит тебя, и потому я пытаюсь тебе помочь. Ты бы начал сначала и объяснил толком, что произошло.
– Ох, Генри, – жалостливо вздыхает он, как будто умиляется моей детской глупости. – Если бы я сам понимал.
– Ты не понимаешь? Когда тебя задержали?
Бред. Это бред.
– Не знаю.
– У тебя есть адвокат?
– Не знаю.
– Что значит «не знаю»? – Я бросаю взгляд на часы. Осталось тридцать секунд, и в коридоре уже слышны тяжелые шаги резервистки, направляющейся ко мне. В чем не откажешь военным, так это в точности.
– Дерек, я добирался сюда, чтобы тебе помочь!
– Понимаю. Очень достойный поступок. Но я, знаешь ли, об этом не просил.
– Да, но меня просила Нико! Ты ей не безразличен!
– Знаю. Не правда ли, она удивительная?
– Время вышло, сэр.
Это охранница. Я быстро договариваю в дверь:
– Дерек, я ничего не смогу для тебя сделать, если ты не объяснишь, что случилось.
Самоуверенная ухмылка Дерека становится еще шире, глаза умиленно влажнеют, а потом он отходит к койке и раскидывается на ней, заложив руки за голову.
– Я тебя хорошо расслышал, Генри. Но это секрет.
Вот и все. Время вышло.

* * * 

Мне было двенадцать, а Нико всего шесть, когда мы переехали из здания на Рокланд в фермерский домик на Литтл-понд-роуд на полпути к Пинакуку. Мой дед Натаниел Пэлас, сорок лет занимавшийся банковским делом, недавно ушел на пенсию, но у него был широкий круг интересов. Модели поездов, стрельба, возведение каменных стен. Я ребенком любил книги и одиночество, а все эти разнообразные занятия меня мало трогали, но под нажимом деда приходилось участвовать. Одинокая и неуверенная в себе Нико живо интересовалась всем этим, но как раз ее дед не замечал. Однажды он купил набор самолетов эпохи Второй мировой, и мы втроем час просидели в подвале, потому что дед не отпускал меня, пока я не сумел приклеить к корпусу оба крыла. Я все время чувствовал спиной, что Нико в углу ждет своей очереди, зажав в кулачке крошечные серые детальки, – сперва в радостном предвкушении, потом в тревоге и наконец – в слезах.
Кажется, это случилось весной, вскоре после переезда. Для нас с ней те годы такими и были – сплошные взлеты и падения.
– Ну съездишь еще раз.
– Нет.
– Почему нет? Что, Калверсон не устроит тебе еще одно свидание?
– Нико…
– Генри…
– Нико! – Я ору в закрепленный на панели телефон. Связь ужасная, все время прерывается, что не способствует разговору. – Послушай меня.
Но она не желает слушать.
– Наверняка ты чего-то не понял. Он со странностями.
– Вот это точно.
Я паркуюсь на заброшенной стоянке у бывшего торгового центра «Капитолий» – здание протянулось на несколько кварталов вдоль берега Мерримака к востоку от Мэйн-стрит. В Президентский день бунтовщики дожгли остававшиеся в нем магазины, так что теперь внутри только несколько палаток, забитых пьяницами и бездомными. Здесь жил мой вожатый мистер Шепард, когда «ежики» задержали его за бродяжничество.
– Нико, ты сама в порядке? Ты ела?
Вовсе она не в порядке. Голос сиплый, срывающийся, будто она с исчезновения Дерека курила не переставая.
– Я отлично. А знаешь, я уверена… он не хотел ничего говорить при охране.
– Нет, – отвечаю я, – не так, Нико.
Я устало объясняю, как легко мне удалось туда попасть, как мало при Дереке Скиве охраны.
– Правда?
– Всего одна женщина. Резервистка. Плевать им на мальчишку, вздумавшего покататься по территории базы.
– Тогда почему его не отпускают?
– Потому что у меня нет волшебной палочки.
Привычка Нико отрицать факты бесит меня не меньше, чем тупое упрямство ее мужа. Это у сестры с детства. Девочка с ранних лет была фантазеркой, верила в фей, в чудеса, ее сияющая душа жаждала волшебства. Когда мы осиротели, она не могла и не желала этого признавать, и я так взбесился, что выбежал из комнаты, а потом вернулся с воплем: «Они оба умерли! Точка! Сказке конец! Умерли, умерли, у-мер-ли! Поняла? Без вариантов!»
Поминали отца, дом был полон его друзей и доброжелательных незнакомцев. Нико уставилась на меня, поджав розовые губки. «Без вариантов» было сильно выше ее шестилетнего понимания, но мой тон она вполне поняла. Собравшиеся разглядывали двух несчастных ребятишек.
И теперь, в новые времена, Нико не утратила силы неверия. Я пытаюсь сменить тему:
– Нико, ты математик. Тебе что-нибудь говорит число 12 375?
– Что значит «говорит»?
– Не знаю, может, это какое-нибудь число пи…
– Нет, Генри, ничего такого, – торопливо отвечает она и откашливается. – Так что нам теперь делать?
– Нико, ты что, меня не слушала? Это военные. У них свои законы. Я даже не представляю, как его вытаскивать.
Один из бездомных вываливается из палатки, и я машу ему двумя пальцами. Его зовут Чарльз Тейлор, мы вместе учились в старших классах.
– Эта штука, – возмущается Нико, – падает с неба нам на головы, и я не сбираюсь дожидаться ее в одиночестве.
– Не падает она нам на головы.
– Как это?
– Все это повторяют, а это просто… от самомнения – вот что! – Я так устал, устал от всего, и надо бы мне замолчать, да не могу: – Два небесных тела летят в пространстве по пересекающимся орбитам, мы одновременно окажемся в одной точке. Никакого «падает на головы», ясно? Астероид не «летит на нас». Он просто существует, понимаешь?
Вдруг наступает невероятная, жуткая тишина, и я понимаю, что орал.
– Нико? Извини. Нико?
Но она уже отвечает, тихо и ровно:
– Просто мне его не хватает, вот и все.
– Я понимаю.
– Забудь.
– Подожди…
– Обо мне не беспокойся. Занимайся своим делом.
Она вешает трубку, а я сижу в машине, и в груди что-то дрожит, как от удара.
Бум!

* * * 

Этот «Далекий белый блеск» – научно-фантастический сериал. Получасовой эпизод выходит раз в неделю и с шумным успехом идет с самого Рождества. У нас в Конкорде его показывают в кинотеатре «Ред Ривер». Что-то там про межгалактический боевой звездолет «Джон Адамс» под командованием генерала Эмели Ченовет. Ее играет звезда Кристин Даллас, она же автор сценария и режиссер. «Джон Адамс» исследует дальние пределы Галактики где-то в 2145 году. Подтекст ясен и доходчив, как удар дубиной по голове: как-нибудь выкарабкаемся, выживем, преуспеем и взлетим к звездам.
Я один раз смотрел с Нико и Дереком, несколько недель назад, в первый понедельник марта. Лично мне не понравилось.
Интересно, был ли в тот вечер в кино Питер Зелл? Один или с Туссеном?
Ручаюсь, что был.

* * * 

– Детектив Калверсон?
– А?
– Насколько надежны снежные цепи на «импалах»?
– Что значит – надежны?
– Цепи на колеса. Они хороши? Держатся крепко, а?
Калверсон, не отрываясь от газеты, пожимает плечами:
– Вроде бы.
Я сижу за своим столом, разложив перед собой аккуратным прямоугольником тетрадки, стараюсь не вспоминать о сестре и жить дальше. Я веду дело. Человек умер.
– Охрененная штука, – отзывается со своего места Макгалли, и ножки стола аккомпанируют его заявлению звонким ударом, когда он поворачивается ко мне. Макгалли принес из «Воркс» сэндвич с копченой говядиной и расстелил на брюхе салфетку, как на пикнике. – Сами не слетят, если правильно закрепить. А что, у тебя размотались?
– Да, вчера. Я в дерево врезался.
Макгалли откусывает от сэндвича. Калверсон шепчет: «Господи!» – но это он не об аварии, а вычитал что-то в газете. Стол Андреаса пустует. Оконная рама позвякивает от дуновения ветра. Снаружи на подоконник намело свежего снега.
– Защелка там хитрая, и слабину надо подбирать, – усмехается Макгалли, размазывая горчицу по подбородку. – Не вини себя.
– Ага… только, понимаешь, я не первый день имею с ними дело. Я работал в зимнем патруле.
– Разве вы прошлой зимой сами занимались своими машинами?
– Нет.
Калверсон тем временем откладывает газету и смотрит в окно. Я встаю, принимаюсь расхаживать по комнате.
– Их легко было распустить, верно? Если бы кто-то захотел.
Макгалли фыркает и глотает большой кусок, не жуя.
– Здесь, в гараже?
– Нет, на улице, где я оставлял машину.
– То есть?.. – Он делает круглые глаза и с наигранным ужасом договаривает: – …Кто-то хотел тебя убить?
– Ну, то есть… конечно…
– Распустив тебе цепи?! – Макгалли так хохочет, что кусок говядины вылетает у него изо рта и, отскочив от салфетки, падает на стол. – Малыш, ты не в шпионском боевике, извини уж.
– Да.
– Или ты президент?
– Нет.
Покушения на президента стали обычным делом в последние три месяца – в том и юмор.
Я оглядываюсь на Калверсона, но тот все еще думает о другом, уставившись на сугроб за окном.
– Не в обиду, малыш, – говорит Макгалли, – но никто не стал бы тебя убивать. Кому ты нужен?
– Верно.
– Нет у тебя врагов. Всем на всех плевать.
Калверсон резко встает и швыряет газету в мусор.
– Какая муха тебя укусила? – интересуется Макгалли.
– Пакистанцы. Собираются сбросить на него атомную бомбу.
– На кого?
– На Майя. Объявили, что не могут оставить судьбу своего гордого и независимого народа в руках империалистов Запада, и так далее, и тому подобное.
– Пакистанцы, стало быть, – Макгалли недоверчиво переспрашивает: – Кроме шуток? Я думал, зашевелится Иран.
– Нет. У Ирана, понимаешь ли, есть атомная энергетика, но нет ракет. Им нечем стрелять.
– А пакистанцам есть чем?
– У них ракеты.
Я думаю про свои цепи, снова чувствую, как выворачивается из-под колес дорога, вспоминаю удар, толчок.
Калверсон качает головой.
– Так на это госдепартамент заявил, мол, если вы попробуете расстрелять астероид, мы вас раньше расстреляем.
– Славные времена, – одобряет Макгалли.
– Я точно помню, как закреплял цепи, – возвращаюсь я к насущному, и оба оборачиваются ко мне. – В понедельник, с самого утра.
– Господи, Пэлас!
– Ну вот подождите. Просто представим, что я – убийца. А детектив ведет дело и… и… – я сбиваюсь и, кажется, немного краснею. – Он подбирается ко мне. И я хочу избавиться от этого детектива.
– Да, – отзывается Макгалли. На секунду я верю, что он это серьезно, но детектив откладывает свой сэндвич и медленно поднимается с торжественным видом. – А может быть, это был призрак?
– Брось, Макгалли!
– Нет, я серьезно! – Он подходит ко мне, дыша огуречным маринадом. – Призрак твоего висельника так разгневался, что ты пытаешься подвести его дело под убийство, что решил тебя припугнуть – мол, бросай расследование.
– Ладно, Макгалли, ладно. Вряд ли это был призрак.
Калверсон вытащил «Таймс» из мусорной корзины и перечитывает статью.
– Да, ты прав, – соглашается Макгалли, возвращаясь к своему столу и завтраку. – Скорее, ты забыл закрепить цепи.

* * * 

У отца была еще одна излюбленная шутка: когда его спрашивали, почему мы живем в Конкорде – работал он в Сент-Ансельме, куда было ехать полчаса, и Манчестер находился ближе, – он изумленно оборачивался и чеканил: «Потому что это Конкорд!» Как будто это все объясняло, как будто наш городок – Лондон или Париж.
Мы с Нико подхватили эту шутку в годы подросткового бунта, который у сестры так и не кончился. Почему после девяти вечера негде толком поужинать? Почему наш город последним в Новой Англии обзавелся «Старбаксом»?
Потому что это Конкорд!
А на самом деле родители не переезжали из-за матери, которая работала секретарем в отделении местной полиции. Сидела за пуленепробиваемым стеклом в вестибюле, хладнокровно принимала жалобы от пьяниц, бродяг и уличных приставал, заказывала торт в виде пистолета к отставке каждого детектива.
Получала она, наверно, вдвое меньше отца, но держалась за свое место, где работала еще до знакомства с Темплом Пэласом. Она и замуж за него вышла с уговором, что они останутся в Конкорде.
Отец отшучивался своим «Потому что это Конкорд!», а на самом деле ему было все равно, где жить. Он просто без ума любил мать, и ему было хорошо там, где жила она.

* * * 

Пятница, время позднее, к полуночи. Сквозь облачную дымку тускло светят звезды. Я сижу на заднем крыльце, разглядываю запущенные поля, протянувшиеся за рядом домиков.
Я сижу и уговариваю себя, что не обманул Нико – просто больше ничего не мог сделать.
Но, к сожалению, она права. Я ее люблю и не хочу, чтобы она умирала в одиночестве.
Строго говоря, я вообще не хочу, чтобы она умирала, но тут я вряд ли что-то могу сделать.
Рабочее время давно кончилось, но я все же захожу в дом, беру трубку домашнего телефона, набираю номер. Кто-нибудь да ответит. Не такое это место, чтобы закрываться на ночь и на выходные, а в эру астероида расписание у них наверняка еще плотнее.
– Алло? – доносится спокойный мужской голос.
– Хм, добрый вечер. – Я запрокидываю голову и глубоко вздыхаю. – Мне нужно поговорить с Элисон Кечнер.

* * * 

По субботам у меня с утра пробежка. Пять миль по эксцентричному маршруту собственного изобретения – до Белого парка, через него до Мэйн-стрит, а потом к домам по Рокингем. Пот струится со лба, смешиваясь с порошей. Я немного волочу ноги после той аварии, и в груди стоит комок, но побегать, побыть на улице приятно.
Хорошо. Пусть я забыл застегнуть одну цепь, вполне возможно. Понятно, я спешил, волновался. Одну мог забыть. Но все четыре?
Вернувшись домой, включаю мобильный, нажимаю проверку голосовой почты. Меня не было сорок пять минут, может час. И я впервые за неделю выключал телефон. Впервые с тех пор, как увидел тело Питера Зелла в туалете нелегального «Макдоналдса».
– Простите, что только сейчас собралась позвонить вам, – говорит мисс София Литтлджон нейтральным, ровным голосом. Я зажимаю телефон плечом, открываю тетрадку, хватаю ручку. – Но я не знаю, что вам сказать.
И она начинает надиктовывать четырехминутное сообщение, в котором нет ничего, кроме пересказа слов мужа, уже слышанных мною в среду у них дома. Они с братом никогда не были близки. Он ужасно переживал из-за астероида, стал замкнутым и рассеянным, даже больше обычного. Она, безусловно, огорчена его самоубийством, но не удивлена.
– Поэтому, детектив, – говорит она, – я благодарю вас за внимание и заботу…
София замолкает – несколько секунд тишины. Я успеваю решить, что это конец сообщения. Но тут на заднем плане звучит шепот – видимо, муж, миляга Эрик, – и она заканчивает:
– Он не был счастлив, детектив. Я прошу вас понять, что любила его. Он жил грустно и покончил с собой. Пожалуйста, не звоните мне больше.
Гудок. Конец сообщения.
Я барабаню пальцем по кафелю кухонного столика. София Литтлджон не упомянула неоконченной записки с объяснением самоубийства, если он об этом собирался писать «дорогой Софии». А я ведь рассказал о ней мужу, и тот наверняка пересказал ей.
Я звоню ей с домашнего телефона. Домой, потом на мобильный, на работу и опять домой.
Возможно, она не отвечает незнакомым номерам. Я решаю, что надо повторить все звонки со своего сотового. Но посреди второй попытки сеть пропадает, сигнала нет. Мертвый кусок пластика. И я швыряю эту дрянь в стену.

* * * 

Этого не видно в глазах прохожих – в такую погоду все натягивают на лоб зимние шапки, опускают глаза на скользкую дорогу. Но это читается в походке, в медленном усталом шарканье ног. Заметно, кто не доживет. Вот самоубийца. И вот еще. Этот парень не выдержит. И та женщина, что высоко держит голову. Она будет держаться, делать все возможное, молиться кому-то или чему-то до самого конца.
На стене пустого офисного здания граффити: «ЛОЖЬ ЛОЖЬ ВСЕ ЭТО ЛОЖЬ».
Я иду в «Сомерсет» съесть холостяцкий субботний ужин и делаю крюк, чтобы пройти мимо «Макдоналдса» на Мэйн-стрит. Разглядываю пустую стоянку, поток пешеходов, заходящих в кафе и выходящих обратно с бумажными пакетами, из которых поднимается пар. У стены переполненный мусорный бак, почти скрывающий боковой выход. Секунду я стою просто так, а потом представляю себя убийцей. У меня есть машина, которая работает на растительном топливе, или я где-то раздобыл полбака бензина.
В багажнике у меня труп.
Я терпеливо дожидаюсь полуночи, двенадцати или часа ночи, когда вечерний наплыв схлынул, а прилив забежавших перекусить после бара еще не начался. Ресторан почти пуст.
Словно невзначай окинув взглядом полутемную стоянку, я открываю багажник, вытаскиваю приятеля и подпираю его плечом. Мы, ковыляя на трех ногах, как пара пьяниц, огибаем мусорный бак и входим сбоку прямо в коридорчик, ведущий к мужской уборной. Задвинуть защелку, снять с себя ремень…
В «Сомерсете» Руфь-Энн встречает меня кивком и наливает кофе. В кухне играет Дилан, Морис громко подпевает. Я отодвигаю меню и обкладываюсь тетрадками. Под музыку перебираю собранные факты.
Питер Зелл умер пять дней назад.
Он работал в страховой компании.
Он любил математику.
Он был одержим астероидом. Собирал сведения, отслеживал его путь по небу, узнавал все, что мог. И держал сведения в коробке с меткой «12 375» – почему, еще предстоит выяснить.
Лицо. Под правым глазом покойника синяк.
Он не был близок с родными.
У него, кажется, был один друг, человек по имени Дж. Т. Туссен, которого он ценил в детстве и почему-то решил возобновить общение.
Я час сижу перед тарелками и перебираю заметки, шепча себе под нос, отмахиваясь от плывущего с соседних столиков сигаретного дыма.
Морис выходит из кухни в белом фартуке и, подбоченившись, неодобрительно смотрит на меня.
– В чем дело, Генри? В яичнице жучок, ли что?
– Наверно, не голодный. Не обижайтесь.
– Ну не дело даром переводить еду. – Морис тоненько хихикает, и я поднимаю взгляд, предчувствуя ударный конец шутки. – Но это еще не конец света.
Морис умирает от смеха и заваливается обратно на кухню.
Я достаю бумажник, медленно отсчитываю три десятки по счету и тысячу на чай. «Сомерсет» вынужден подчиняться контролю цен, иначе его закроют, поэтому я всегда стараюсь восстановить справедливость.
Затем я собираю тетрадки и запихиваю их в карман блейзера.
В сущности, я ничего не знаю.

4

– Это Пэлас?
– Да? – Я моргаю, прокашливаюсь, шмыгаю носом. – Кто это?
Нахожу глазами часы: 5:42. Воскресное утро. Похоже, весь мир присоединился к замыслу Виктора Франса – не дать мне выспаться. «Рождественский календарь, календарь… рока…»
– Это Триш Макконнелл, детектив Пэлас. Простите, что разбудила.
– Ничего… – Я зеваю и потягиваюсь. С Макконнелл я несколько дней не виделся. – Что случилось?
– Просто… еще раз простите, что беспокою, но у меня телефон вашего потерпевшего.
Через десять минут она у меня дома – маленький город, пустые улицы – и мы сидим за неприбранным кухонным столом, шатающимся, когда с него берут или ставят чашку кофе.
– Все не могла отделаться от мыслей о месте происшествия. – Макконнелл одета по всей форме, по штанинам голубых брюк тянется узкий серый кант. Лицо внимательное, собранное, ей есть что сказать. – Все думала о нем.
– Да, – тихо признаюсь я, – я тоже.
– Все там казалось каким-то… вы меня понимаете?
– Понимаю.
– А главное, отсутствие телефона. Все носят телефоны с собой. Всегда и всюду. Даже теперь, верно?
– Верно.
Кроме жены Денни Дотсета.
– Ну вот, – Макконнелл выдерживает паузу, таинственно поднимает палец, раздвигает уголки губ в хитрой улыбке. – Два дня назад, посредине смены в седьмом секторе, до меня дошло. Кто-то спер у него телефон.
Я киваю с умным видом, как будто учитывал и такую возможность, но отбросил по неким высшим соображениям, а сам готов дать себе пинка, потому что совсем забыл про телефон.
– Думаете, убийца забрал его телефон?
– Нет, Генри. То есть детектив. – Макконнелл мотает тугим черным хвостиком на затылке. – Вы же сказали, что бумажник остался при нем. Бумажник и ключи. Если бы убили ради ограбления, то забрали бы все, верно ведь?
– Если убили не ради телефона, – добавляю я. – Что в нем? Номера. Или фото? Какая-то информация.
– Не думаю.
Я встаю, чтобы поставить чашки в мойку, и столик дребезжит мне вслед.
– Вот я и подумала: если не убийца, значит, там кто-то побывал, – продолжает Макконнелл. – Кто-то в том «Макдоналдсе» вытащил телефон из кармана мертвеца.
– Серьезное преступление. Мародерство.
– Да, – кивает Макконнелл, – но давайте прикинем риски.
Я оглядываюсь на нее от стойки, где насыпаю в чашки растворимый «Мистер Кофе».
– Простите?
– Скажем, я – обычный гражданин. Не бездомный, не нищий, раз ем в ресторане ночью буднего дня.
– Согласен.
– У меня есть работа, но платят гроши. Если сбыть мобильник скупщикам металла, которые интересуются кадмием, это серьезная прибавка. Хватит, чтобы продержаться месяц-другой, может даже, чтобы под конец бросить работу. Вот плюс – существенные шансы на значительное вознаграждение.
– Конечно-конечно, – подтверждаю я. Мне нравится ход ее рассуждений.
– И вот я стою там, а копы уже выехали, – продолжает Макконнелл. – Я прикидываю, что есть десятипроцентная вероятность попасться.
– Когда копы уже в пути? Двадцать пять процентов.
– Один из них – Майкельсон. Восемнадцать процентов.
– Четырнадцать.
Она смеется. Я тоже смеюсь, но при этом вспоминаю отца, и Шекспира, и Туссена. В контексте новых времен концепцию мотивов приходится пересмотреть.
– Зато, если попадешься, это не просто обвинение и суд, а стопроцентная вероятность умереть в тюрьме.
– Ну я молод, – она еще не вышла из роли. – И самоуверен. Я решаю рискнуть.
– Хорошо, заинтриговали, – киваю я, подливая в кофе молока. – Кто же взял телефон?
– Тот паренек. Тот, что стоял за стойкой.
Я сразу вспоминаю, о ком она говорит. Мальчишка с сальными лохмами, скрывающими рябое от угрей лицо. Взгляд, мечущийся между ненавистным боссом и ненавистными копами. Усмешка, которая так и кричит: «Я вас обыграл, гады!»
– Вот сукин сын, – я качаю головой. – Настоящий.
Макконнелл сияет. Она служит с февраля прошлого года, это сколько же получается? Четыре месяца настоящей службы до дня, когда кто-то врезал обухом топора по лицу всего мира.
– Я радировала в диспетчерскую, что покидаю сектор – знаете, никому теперь и дела нет, – и поехала прямо в «Макдоналдс». Мальчишка, как увидел мое лицо, бросился бежать. Перепрыгнул через стойку – и к двери, через стоянку, по снегу. А я такая: только не сегодня, приятель! Только не сегодня.
– Только не сегодня, – смеюсь я.
– Ну вот. Я достала личное оружие и пустилась в погоню.
– Не может быть!
– А вот!
Потрясающе. Макконнелл ростом немногим выше пяти футов, ей двадцать восемь, и она одна растит двоих детей. Она уже на ногах, жестикулирует, расхаживая по кухне:
– Он мчится к игровой площадке, несется, как вездеход, по льду и лужам, а я ору: «Полиция! Стоять, ублюдок!»
– Не кричали вы «Стоять, ублюдок!»
– Кричала. Понимаете, Пэлас, мне ведь больше не представится случая гнаться за преступником с воплем «Стоять, ублюдок!»
Макконнелл надела на парня наручники и тут же насела на него, прямо на заснеженной детской площадке на Вест-стрит. Парень раскололся. Он толкнул мобильник дамочке с голубыми волосами по имени Беверли Маркель, у нее магазин старья в бывшем ломбарде рядом с окружным судом. Маркель – золотой мешок, у нее казна полна золотыми монетами и слитками, но она еще прирабатывает скупкой краденого. Макконнелл пошла по следу. Беверли уже перепродала телефон жирному психу по имени Конрад, собирающему литиевые батареи для связи с пришельцами, которые мчатся из туманности Андромеды с флотом спасательных кораблей для человечества. Макконнелл нанесла визит Конраду и сумела внушить ему, что явилась не из другой галактики, а из полиции, после чего он понуро вернул чудом уцелевший телефон.
Я вознаграждаю драматический финал протяжным одобрительным свистом и аплодисментами. А Макконнелл выкладывает на стол между нами тонкий черный смартфон, гладкий и блестящий. Телефон той же модели, что у меня, и на мгновение я теряюсь, решив, что он и есть мой. Что Питер Зелл как-то завладел мобильным телефоном детектива Генри Пэласа.
– Ну, констебль Макконнелл! – Я сгребаю со стола телефон, ощущаю в ладони его прохладную тяжесть. – Работа настоящего полицейского!
Она опускает взгляд на свои ладони, поднимает на меня, и деловой разговор окончен. Просто два человека сидят в легкой утренней тишине у окна маленькой белой кухни, а за окном пробивается сквозь низкую мглу солнце. У меня из окна очень приличный вид, особенно для первого взгляда с утра: несколько зимних сосен, поля за ними, олений след на снегу.
– Вы когда-нибудь станете прекрасным детективом, констебль Макконнелл.
– Я знаю, – она сверкает улыбкой и допивает кофе. – Обязательно стану.

* * * 

На осветившемся экране телефона меня встречает знакомая фотография Кайла Литтлджона, племянника Питера Зелла. Мальчик, растопырив локти, надвигает на лицо гигантскую хоккейную маску.
«Малыш, должно быть, в восторге», – думаю я и закрываю глаза при этой мысли, быстро смаргиваю ее. Занимайся делом. Не отвлекайся.
Первое, что я отмечаю: за три месяца истории «недавних звонков» на номер, помеченный как «София Литтлджон», сделано всего два. Один – в прошлое воскресенье, 9:45. Продолжительность разговора двенадцать секунд, в самый раз, чтобы выслушать ответ голосовой почты. Или чтобы она услышала, узнала голос и дала отбой. Второй, полуминутный, разговор состоялся в день его смерти, в понедельник, в 11:30 утра.
Я достаю тетрадку, записываю факты и соображения. Тихо шуршит по бумаге карандаш, за спиной булькает новая порция кофе.
Второй факт: за те же три месяца состоялось семь разговоров с абонентом, помеченным как «Дж Т Т». Обычно по вечерам понедельника, возможно, договаривались сходить вместе на «Далекий белый блеск». Последний входящий звонок случился в прошлый понедельник, в 1:15 и длился минуту сорок секунд.
Любопытно, любопытно. Очень любопытно. Еще раз спасибо, констебль Макконнелл.
От третьего факта сердце у меня колотится так, что я замираю с телефоном в руке и не слышу возмущенного писка кофеварки. Уставился на экран, а в голове буря и цунами. Потому что в десять вечера накануне своей смерти Питер Зелл двадцать две секунды говорил по безымянному номеру. И сорок пять секунд ровно в десять часов сутками раньше.
Я прокручиваю список, пальцы мои все быстрее пляшут по экрану. Каждый вечер в десять часов, один и тот же номер. Исходящий звонок. Разговор не больше минуты. Каждый вечер.
Телефон Питера Зелла ловит сеть у меня из дома так же, как мой: на индикаторе всего два деления. Я набираю таинственный номер, и после двух гудков абонент отвечает:
– Алло?
Голос на том конце как сквозь туман, глухой и растерянный. Вполне понятно. Не каждый день вам звонят с мобильного покойника.
Но я сразу узнаю ее.
– Мисс Эддс? Это детектив Генри Пэлас из полиции Конкорда. Боюсь, что нам придется еще раз побеседовать.

* * * 

Она приходит раньше времени, но я – еще раньше, и мисс Эддс, увидев, что я жду, направляется прямо ко мне. Я привстаю – призрачное эхо отцовской вежливости, – а она забирается за столик с другой стороны. Она еще не уселась, а я уже сообщаю, что благодарен за встречу и ожидаю подробного рассказа о ее знакомстве с Питером Зеллом и обстоятельствах его смерти.
– Господи, детектив, – мягко восхищается она, раскрывая толстое глянцевое меню, – вы зря времени не теряете!
– Не теряю, мэм.
И еще раз произношу перед ней крутую уверенную речь. Мол, выкладывай все, что тебе известно. Она лгала мне, умалчивала, и теперь я даю понять, что больше такого не потерплю. Наоми Эддс разглядывает меня, вздернув брови. На губах темно-красная помада, глаза большие и темные. И белая дуга скальпа.
– А если нет? – спрашивает она, невозмутимо листая меню. – В смысле, если я не стану рассказывать все?
– Дело в том, что вы – свидетель, мисс Эддс. Учитывая ту информацию, которой я теперь располагаю, ваш номер в телефонном списке потерпевшего…
Я с утра отрепетировал речь, повторил несколько раз, хоть и надеялся, что до нее не дойдет. Увы! Но надо было еще потренироваться. Подобная крутость куда легче дается, когда имеешь дело с Виктором Франсом.
– И учитывая, что при нашей прошлой беседе вы предпочли об этом промолчать…
Фактически, я имею основания для задержания.
– Моего задержания?
– Я могу вас арестовать. По закону штата. И по федеральному тоже. Пересмотренный уголовный кодекс Нью-Гэмпшира, раздел… – я выдергиваю из сахарницы пакетик с песком. – Запамятовал номер раздела.
– Хорошо, я поняла, – серьезно кивает она и улыбается, а я перевожу дыхание, но она, оказывается, не закончила. – И надолго задержать?
– До… – Я опускаю глаза, отвожу взгляд. Сообщаю дурное известие пакетику с сахаром: – До самого конца.
– Иными словами, если я сию же секунду не запою, – подытоживает она, – вы бросите меня в мрачную темницу и оставите там, пока Майя не покроет мир мраком. Так, детектив Пэлас?
Я молча киваю. Поднимаю взгляд и обнаруживаю, что она все еще улыбается.
– Так вот, детектив, я не верю, что вы это сделаете.
– Почему?
– Потому что считаю, что вы на меня чуточку запали.
Не знаю, что на это сказать, право не знаю, но руки мои сами собой отрывают кончик пакетика. Подходит Руфь-Энн, наливает мне кофе, принимает у мисс Эддс заказ на чай со льдом и без сахара. Поморщившись при виде крупинок, просыпавшихся на стол, Руфь-Энн возвращается на кухню.
– Мисс Эддс, утром в понедельник вы сказали, что не были близки с Питером Зеллом. Оказалось, что это неправда.
Она поджимает губы, выдыхает.
– Не начать ли нам с другого? – предлагает она. – Вам не интересно, почему я лысая?
– Нет. – Перевернув страницу тетради, я зачитываю: – «Детектив Пэлас: Вы исполнительный ассистент мистер Гомпера? Мисс Эддс: Прошу вас, просто секретарь».
– Вы все записали? – Она разворачивает столовый прибор, играет вилкой.
– «Детектив Пэлас: вы хорошо знали потерпевшего? Мисс Эддс: Если совсем честно, я сомневаюсь, что заметила бы его отсутствие. Говорю же, мы не были близко знакомы».
Я отодвигаю тетрадь и наклоняюсь к ней через стол. Бережно, по-отечески, забираю из рук вилку.
– Мисс Эддс, если вы не были близко знакомы, почему он каждый вечер звонил вам?
Она забирает вилку обратно:
– Так и не хотите спросить, почему я лысая? Вы не подумали, что у меня рак?
– Нет, мэм. – Я поглаживаю усики. – Учитывая длину и изгиб ваших ресниц, я счел, что у вас были длинные густые волосы. И подумал, что перед концом света вы решили не тратить времени на возню с ними. Укладывать, расчесывать – не размениваться на женскую чепуху.
Она, глядя на меня, проводит ладонью по макушке.
– Очень умно, детектив Пэлас.
– Спасибо, – киваю я. – Расскажите о Питере Зелле.
– Давайте сперва сделаем заказ.
– Мисс Эддс!
Она умоляюще протягивает ко мне руки:
– Прошу вас!
– Хорошо. Сперва закажем поесть.
Потому как я уже вижу, что она будет говорить. Расскажет мне все, о чем умолчала. Я чувствую, это только дело времени, и меня накрывает нервозность, сладкий гул предвкушения под ребрами. Как на свидании, когда понимаешь, что тебя поцелуют на прощание, а может быть, поцелуем и не ограничится – это просто дело времени.
Эддс заказывает «бекон-лук-томат», и Руфь-Энн одобряет: «Хороший выбор, милая». Я беру омлет из трех яиц с ржаным тостом. Руфь-Энн сухо напоминает, что кроме яиц существуют и другие блюда.
– Ну вот, – говорю я, – заказ сделан.
– Еще минуту. Поговорим о вас. Кто ваш любимый певец?
– Боб Дилан.
– Любимая книга?
Я отпиваю глоток кофе.
– Сейчас читаю Гиббона «Упадок и разрушение Римской империи».
– Угу, – кивает Эддс, – а любимая какая?
– «Хранители». Это комикс восьмидесятых…
– Знаю.
– Почему Питер Зелл звонил вам каждый вечер ровно в десять?
– Проверял часы.
– Мисс Эддс!
– Он был морфинистом.
– Что?
Я вижу ее профиль, она отвернулась к окну. Я ошарашен. С тем же успехом она могла заявить, что Зелл был вождем индейцев или генералом Советской армии.
– Морфинистом?
– Да, кажется, это был морфий. Точно, какой-то опиат. Но это раньше… то есть теперь он, конечно, мертв, но я хотела сказать… – Она сбивается, качает головой, продолжает уже гораздо медленнее: – В прошлом году он недолго принимал наркотики, а потом бросил.
Она говорит, я слушаю и записываю дословно, а краем сознания вцепляюсь в новую информацию: «наркоман, какой-то опиат, недолго» и принимаюсь ее грызть, добираясь до сердцевины, пытаясь переварить. И понять, правда ли это.
– Зелл, как вы, наверно, уже поняли, не склонен был украшать себе жизнь, – продолжает Эддс. – Ни выпивки, ни кайфа, ни даже сигарет. Ничего.
– Верно.
Питер играл в «Подземелья и драконы». Питер расставлял по алфавиту пакеты с завтраками. Сводил в таблицы актуальные данные и анализировал их.
– А вот прошлым летом, когда все началось, он, наверное почувствовал, что надо как-то все изменить, – она мрачно улыбается. – Изменить образ жизни. Мне он, между прочим, все это рассказал уже потом. В принятии решения я не участвовала.
Я записываю: «прошлым летом» и «образ жизни». Мои губы щекочут вопросы, но я заставляю себя молчать и сидеть смирно. Раз уж начала говорить, пусть договаривает.
– Но вот, понимаете, как видно, запрещенные вещества не пошли ему впрок. Или сначала пошли, а потом что-то испортилось. Так бывает.
Я киваю так, будто знаю, хотя все мои сведения на этот счет ограничены учебным курсом и детективными фильмами. Лично я похож на Питера – разве что изредка пива выпью.
Ни травки, ни табака, ни алкоголя. И так всю жизнь. В шестнадцать лет тощий будущий полицейский читал в ресторане дешевое издание «Игры Эндера», пока его друзья, выскочив на стоянку, делали по затяжке из лилового керамического бонга и возвращались, пошатываясь и хихикая, к столику – вот к этому самому. Не знаю почему – просто мне не хотелось.
Подают заказ, и Эддс замолкает, разбирая свой сэндвич на три кучки: овощи отдельно, хлеб отдельно, бекон – на самый дальний краешек тарелки. Я внутренне содрогаюсь, обдумывая свалившиеся на меня с неба новые кусочки головоломки, пытаясь ухватить их и расставить по местам, как в старой компьютерной игре.
Астероид. Обувная коробка.
Морфий.
Дж. Т. Туссен.
12,375. Двенадцать целых триста семьдесят пять тысячных… чего?
«Внимание, Генри! – мысленно напоминаю себе. – Слушай, не опережай события».
– Где-то в октябре Питер бросил, – Эддс рассказывает, закрыв глаза и откинув голову назад.
– Почему?
– Не знаю.
– Пусть так.
– Но ему было плохо.
– Синдром отмены.
– Да.
Я записываю, пытаюсь нанизать кусочки на ось времени. Голос старого Гомперса, пропитанный джином и болезнью легких, рассказывает, как Питер сорвался на работе, накричал на девушку. Костюм астероида. В ночь на Хеллоуин.
Эддс продолжает:
– С морфия сойти трудно – практически невозможно. Я и вызвалась помочь парню. Посоветовала немного посидеть дома, а я ему помогу.
– Так…
«Неделю? – вспоминал Гомперс. – Две недели? Я думал, он совсем ушел, а он снова объявился, ничего не объяснял, стал прежним».
– Я ничего особенного не делала, просто заглядывала к нему по пути на работу. Иногда в перерыв. Проверяла, все ли у него есть, приносила свежее белье, суп, всякое такое. У него ведь не было ни семьи, ни друзей.
За неделю до Дня благодарения, рассказывает она, Питер пришел в себя. Ноги еще дрожали, но он был готов вернуться на работу, к своим страховкам.
– А ежевечерние звонки?
– Да, вечерами тяжелее всего, а он жил один. Каждый вечер звонил мне, докладывал. Я убеждалась, что он в порядке, а он – что кому-то нужно услышать его голос.
– Каждый вечер?
– Я когда-то держала собаку, – говорит Эддс. – Она требовала намного больше забот.
– Почему же вы сказали, что не были близки?
– Мы и не были. До прошлой осени, когда все это началось, мы даже не разговаривали.
– Почему же вы пошли ради него на такие хлопоты?
– Пришлось, – она опускает глаза, отводит взгляд. – Он мучился.
– Да, но вы тратили столько сил и времени. Особенно по нынешним временам.
– Вот именно, – она уже не прячет взгляд, смотрит на меня в упор блестящими глазами, словно бросает вызов: посмей-ка отрицать такой неправдоподобный мотив, как обыкновенная человеческая доброта. – Особенно по нынешним.
– А синяк?
– Под глазом? Не знаю. Появился недели две назад. Он сказал, что упал с лестницы.
– Вы поверили?
Эддс пожимает плечами:
– Я же сказала…
– …Что вы не были близки.
Она согласно кивает.
И тут меня охватывает странное сильное желание потянуться через стол, взять ее за руку, сказать, что все хорошо и будет хорошо. Но этого нельзя, верно? Ничего не хорошо. Нельзя сказать, что все хорошо, потому что это неправда, и потому, что у меня остался еще один вопрос.
– Наоми, – начинаю я, и ее глаза насмешливо щурятся, потому что я впервые назвал ее по имени. – Что вы там делали тем утром?
Искорки в глазах гаснут, лицо замыкается и бледнеет. Жаль, что я спросил. Лучше бы мы просто посидели по-человечески, заказали еще десерт…
– Он часто рассказывал про это место. По телефону, вечерами, особенно в декабре. Он покончил с наркотиками, я уверена, но все равно… он не был счастлив. С другой стороны, а кто счастлив? Совсем счастлив? Разве это возможно?
– Да… но все же, неужели он говорил про «Макдоналдс»?
– Да, – кивает она. – Он говорил: «Знаешь это заведение? Реши я покончить с собой, выбрал бы именно это место». Так уж оно выглядит.
Я молчу. В зале звякают кофейные ложечки, люди меланхолично беседуют.
– Ну вот, когда он не вышел на работу, я бросилась в «Макдоналдс». Я знала. Знала, что он будет там.
Из приемника на кухне у Мориса льется «Мистер Тамбурин».
– О, – замечает Наоми, – это ведь Дилан. Вам это нравится?
– Нет. Я люблю только Дилана семидесятых и после девяностых.
– Забавно.
Я пожимаю плечами. Минуту мы слушаем. Музыка играет. Наоми кладет в рот кусочек помидора.
– Это из-за ресниц, да?
– Да.

* * * 

Это необязательно правда.
Эта женщина почти наверняка морочит меня, сбивает с пути. Причины еще предстоит выяснить. Насколько я успел понять, шансы, что Питер Зелл экспериментировал с тяжелыми наркотиками – искал, покупал их при нынешней недоступности и ценах, при усиленной по пересмотренному после Майя кодексу уголовной ответственности, – один на миллион. С другой стороны, и один шанс на миллион иногда должен выпадать, иначе не было бы и этого одного. Так все говорят. Статистики в ток-шоу, ученые, выступающие перед конгрессом, – все пытаются объяснить, отчаянно ищут во всем этом смысл. Да, шансы чрезвычайно малы. Вероятность близка к нулю. Но малая вероятность данного события не означает, что оно не произойдет.
Так или иначе, я не думаю, что она солгала. Не знаю почему. Стоит закрыть глаза, и я вижу, как она рассказывает: большие темные глаза смотрят спокойно и грустно, она опускает взгляд на руки, губы решительно сжаты. И я, как безумец, верю, что она говорит все как есть.
Вопрос о Зелле и морфии вращается в моем мозгу по медленной орбите, проплывает мимо плавающего там же нового факта: Зелл считал «Макдоналдс» подходящим местом для самоубийства. Ну и что, детектив? Он был убит, и убийца совершенно случайно оставил его именно там? А тут какая вероятность?
Снег стал совсем другим. Жирные хлопья медленно опускаются на землю, очень редко, чуть ли не по одному, и каждый немало добавляет к сугробам на площадке.
– Ты в порядке, Хэнк? – спрашивает Руфь-Энн и, не глядя, смахивает в карман передника оставленные мной на столике сотенные.
– Не знаю. – Я медленно качаю головой, смотрю в окно на стоянку, допиваю кофе. – Похоже, я не гожусь для таких времен.
– Не скажи, малыш, – возражает она. – По-моему, ты чуть ли не единственный, кто для них годится.

* * * 

Я просыпаюсь в четыре утра, выныриваю из абстрактного сновидения с ходиками, песочными часами и рулетками и не могу снова заснуть, потому что меня осенило. Хоть один кусочек встал на место, хоть что-то!
Я надеваю блейзер и слаксы, ставлю варить кофе, засовываю в кобуру полуавтоматический служебный пистолет.
Слова медленно кружат у меня в голове.
Какова вероятность?
Сегодня у меня будет много дел.
Надо позвонить Виленцу. Надо добраться до Хазен-драйв.
Я смотрю на толстую, яркую и холодную луну в ожидании рассвета.

5

– Простите? Доброе утро, здравствуйте. Мне нужно сделать анализ образца.
– Ну что ж, это наша работа. Секундочку, пожалуйста.
– Мне нужно прямо сейчас.
– Я же сказал, секундочку.
Это тот ассистент ассистента, о котором говорила Фентон, – он теперь заведует государственной лабораторией на Хазен-драйв. Он молодой, взъерошенный, опоздал на работу, а на меня смотрит будто впервые увидел полицейского. Пробираясь к своему столу, он кивает на ряд жестких оранжевых стульев, но я не спешу садиться.
– Мне нужно прямо сейчас.
– Черт возьми, парень, секунду, а?
Он сжимает в руке пропитынный маслом пакет с пончиками, он смотрит воспаленными глазами, он не брит с похмелья.
– Сэр?
– Я же только вошел. Десять утра вроде бы.
– Десять сорок пять. Я жду с девяти.
– Да ведь мир же идет к концу…
– Да, я слышал, – говорю я.
Сегодня неделя, как был убит Питер Зелл, и у меня наконец появилась ниточка. Одна зацепка. Одна мысль.
Я постукиваю по столу токсиколога. А он тяжело отдувается и неловко усаживается на вращающееся кресло, и тогда я выкладываю перед ним образец. Пробирку с темно-красной кровью из сердца Питера Зелла. Утром я достал ее из домашнего холодильника и запаковал в герметичную коробку, в которой ношу на работу завтрак.
– Слушай, парень, она же не помечена. – Сотрудник подносит пробирку к бледной галогенной лампочке. – Нет ярлыка, нет даты. Может, там шоколадный сироп, парень?
– Нет.
– Да, но так не положено, офицер.
– Да ведь мир же идет к концу, – говорю я и получаю в ответ кислый взгляд.
– Должен быть ярлык, должен быть приказ. Кто заказывает анализ?
– Фентон, – говорю я.
– Серьезно?
Он опускает пробирку, щурит обведенные красным глаза. Скребет в затылке, и на стол осыпается перхоть.
– Да, сэр, – говорю я, – она предупреждала, что здесь у вас кавардак. Все время пропадают приказы.
Я ступаю по тонкому льду и сознаю это. Парень смотрит на меня опасливо, и я ловлю себя на том, что сжал кулаки и стиснул челюсти. Мне нужно узнать, есть ли в крови морфий. Нужно знать, правду ли сказала Наоми Эддс. Я ей верю, но должен знать наверняка.
– Пожалуйста, друг, – мягко говорю я, – сделай анализ. Просто сделай.

* * * 

– Брат? – окликает меня бородатый очкарик средних лет. Я иду от гаража через Скул-стрит, направляюсь в участок и прокручиваю в голове варианты, располагая их на оси времени. – Слышал благую весть?
– Да, – вежливо улыбаюсь я, – конечно, слышал. Спасибо.
Мне надо войти внутрь, рассказать коллегам, что я наработал, определить план действий. Но прежде завернуть к Виленцу, получить результаты проверки, ради которой я вызвонил его без четверти девять. А бородатый сектант стоит у меня на дороге. Подняв глаза, я вижу, что они сегодня собрали все силы. Целое стадо верующих в черных пальто щедро раздает во все стороны улыбки и брошюры.
– Не бойся, – говорит, возникнув передо мной, некрасивая женщина с косящими глазами. На ее зубах пятнышки красной помады. Они все одинаково одеты, три женщины и двое мужчин, все прилежно сияют и сжимают пальцами в перчатках брошюры.
– Спасибо. – Я больше не улыбаюсь. – Большое спасибо.
Они не иудеи – те носят шляпы. И не свидетели Иеговы – те тихо стоят, подняв повыше листовки. Кто бы они ни были, я поступаю как обычно: смотрю в землю и по возможности не останавливаюсь.
– Не бойся, – повторяет женщина, а остальные выстраиваются за ее спиной неровным полукругом, зажимая меня, как хоккеиста на поле. Я делаю шаг назад и спотыкаюсь.
– Собственно, я и не боюсь. Впрочем, спасибо.
– Истина тебе не принадлежит, не тебе ее и отбрасывать, – скороговоркой трещит женщина, впихивая мне в руку брошюрку. Я рассматриваю книжицу – только бы не смотреть в стеклянные глаза – и вижу обведенную красным строчку. «Молиться просто!» – гласят буквы заголовка, и в самом низу строка повторяется: «Молиться просто!».
– Прочти, – настаивает другая, маленькая полная афроамериканка в лимонном платке с серебряной брошкой. Куда ни повернись – широкие полы пальто, блаженные улыбки. Я разворачиваю книжечку, и в меня пулей вбивают:

ЕСЛИ МОЛИТВА ДЕСЯТИ ЧЕЛОВЕК
МОЖЕТ ИЗЛЕЧИТЬ СЛЕПОТУ,
ТО МОЛИТВА МИЛЛИОНОВ СПАСЕТ
ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ОТ ГИБЕЛИ.

Я не согласен с заявкой, однако читаю дальше. «Если многие отрекутся от греха и преклонят колени в любви к Господу, то огненный шар отвернет с пути своего и проплывает по небу, не причинив вреда». Очень хорошо. Но мне просто нужно войти. Свернув брошюру, я сую ее первой женщине, той, что со стеклянными глазами и красными зубами.
– Спасибо, не надо.
– Оставь себе, – ласково и твердо просит она.
– Прочти ее! – подхватывает хор.
– Позвольте спросить, сэр, – заговаривает афроамериканка в платке, – вы верующий человек?
– Нет. Родители верили.
– Благослови их Бог! А где теперь ваши родители?
– Умерли, – говорю я. – Убиты. Позвольте, пожалуйста…
– Оставьте его в покое, шакалы! – гремит раскатистый голос. Я поворачиваю голову в сторону спасителя, детектива Макгалли с откупоренной бутылкой пива в руке и сигарой в зубах. – Хотите молиться, помолитесь Брюсу Уиллису из «Армагеддона»!
Макгалли отдает мне честь, а в адрес истинно верующих поднимает средний палец и помахивает им.
– Насмехайся пока, грешник, но зло будет наказано! – обращается к Макгалли адепт с помадой на зубах, но сама пятится. Из открытой книжечки у нее вылетает листовка, трепеща, опускается на мостовую. – Ты увидишь тьму, молодой человек!
– Знаешь, что я тебе скажу, сестра? – Макгалли передает мне бутылку «Сэм Адамс» и складывает руки рупором: – Ты тоже!

* * * 

– Это проценты.
– Что-что?
– То число, – говорю я. – Это 12,375 процента.
Я расхаживаю взад-вперед, зажав под мышкой, как футбольный мяч, обувную коробку Питера Зелла, набитую сведениями об астероиде, с кружками и двойными подчеркиваниями важных мест. Я выкладываю ее перед коллегами, объясняя им, что накопал и что надумал. Макгалли морщит лоб, откидывается на стуле, крутит между ладонями пустую бутылку из-под пива. Калверсон в жестком серебристом костюме, прихлебывая кофе, обдумывает услышанное. Андреас прикорнул в своем темном углу.
Дремлет. «Отдел совершеннолетних»…
– Как только появился Майя, как только его обнаружили и начали отслеживать, Питер стал собирать информацию.
– Питер – это твой висельник?
– Да, потерпевший.
Я достаю первую вырезку, от 2 апреля – ту, где шансы на столкновение оцениваются как один к двум миллионам ста двадцати восьми тысячам, – и передаю ее Калверсону.
– А вот другая, несколькими днями позже.
Я вытаскиваю обтрепанный листок бумаги для принтера и зачитываю:
– «Хотя объект обладает значительными размерами, диаметром до шести с четвертью километров, астрономы оценивают вероятность его столкновения с Землей немногим выше нуля. Доктор Кэти Голдстоун, профессор астрофизики Аризонского университета, говорит, что такая вероятность едва превышает „пренебрежимую“». Это число – шесть с четвертью – мистер Зелл тоже подчеркнул.
Я достаю листок за листком. Зелл не просто следил за Майя, за траекторией, за оценками плотности и состава. В его коробку попадали все сведения о связанных с астероидом социальных переменах, новых законах и экономических сдвигах. Он отслеживал все данные, записывал числа на обороте листка, подсчитывал – длинные колонки цифр заканчиваются восклицательными знаками, – а потом заносил в таблицу.
– Твою же мать, – вдруг произносит Калверсон.
– Чью мать? – отзывается Макгалли. – И почему?
– Так вот, видите ли… – Я запинаюсь.
Тогда Калверсон гладко и четко заканчивает свою мысль:
– Значительную вероятность смерти при глобальной катастрофе можно сравнить с вероятностью смерти от несчастного случая в связи с употреблением спиртного.
– Да… – говорю я, – да, так.
– Что – да? – рокочет Макгалли.
– Висельник Пэласа занимался оценкой рисков.
Я сияю. Калверсон одобрительно кивает мне, а я закрываю коробку крышкой. Сейчас одиннадцать тридцать, время пересменки. Из комнаты отдыха через пару дверей от нас слышны сварливые голоса «ежиков», еще не сдавших дубинки после ночного патруля. Они гремят посудой, орут друг на друга, хлещут из банок энергетики, расстегивают бронежилеты. Пребывают в полной готовности взять на мушку любого злоумышленника или выхлестать питьевой бачок.
Я предполагаю, что Зелл очень давно принял решение: если шансы на столкновение превысят некий математически определенный уровень, он рискнет совершить что-нибудь опасное, нарушить закон. Пойдет на то, что прежде считал непозволительным из-за слишком высокого риска.
В начале июня вероятность превысила установленный им порог, и Зелл отправился к старому другу Туссену, который знал, где что можно достать. После этого они вместе парили в небесах.
Но ближе к концу октября Зеллу стало плохо, или настроение изменилось, или наркотики кончились. Он отказался их принимать.
На этом месте Макгалли поднимает руку, ехидно подражая вредному школьнику, изводящему вопросами учителя математики.
– Извините, детектив. Позвольте? Как эта печальная история доказывает, что парень пал жертвой убийства?
– Ну не знаю. Именно это мне и хотелось бы выяснить.
– Блеск. Прекрасно! – Макгалли хлопает в ладоши и вскакивает. – Едем к твоему Туссену, загребем поганца.
Я поворачиваюсь к нему. Сердце бьется чуть чаще.
– Ты думаешь?..
– Еще бы не думать! – Похоже, он в восторге, и мне вспоминается Макконнелл с ее философским замечанием: «Мне ведь больше не представится случая гнаться за преступником с воплем „Стоять, ублюдок!“»
– Но мне нечего ему предъявить, – возражаю я и снова поворачиваюсь к Калверсону в надежде, что он мне возразит, скажет: «Как же нечего, сынок?», но Калверсон задумчиво помалкивает в своем углу.
– Нечего предъявить? – возмущается Макгалли. – Господи, парень, обвинений хоть лопатой греби! Скупка и распространение запрещенных веществ – срок автоматом. «Акт о безопасности», статья девятая, – так, знаток? И обман офицера полиции. То же самое не помню по какой статье. Уйма статей!
– Ну я только думаю, что он этим занимался, но точно не знаю. – Я обращаюсь к Калверсону, единственному настоящему профессионалу в этой комнате. – Нам ордер дадут? На обыск дома?
– Ордер? – Макгалли простирает руки к небесам, к стенам, к обмякшей фигуре детектива Андреаса, который приоткрыл глаза и рассматривает что-то на столе.
– Постой-постой, знаешь что? У него же машина на органическом сырье? Он же это признал, так? На растительном масле?
– Ну и что?
– Что? – Макгалли ухмыляется до ушей и снова воздевает руки. – В статью восемнадцать только что внесли три дополнения. О распределении природных ресурсов и экономии. – Он выскакивает из-за стола, хватает последнее издание, толстую черную книжицу с американским флагом на обложке. – С пылу с жару, mis amigos! Если твой дружок мешает масло для фритюра с соляркой, это открытое нарушение закона. Я качаю головой.
– Закон обратной силы не имеет. Не могу же я арестовать его за давнее нарушение свежевыпущенного установления.
– О, агент Несс, как вы нерешительны! – Макгалли показывает мне средний палец, да еще и язык для полноты впечатления.
– У тебя еще одна проблема, – подает голос Калверсон.
Я знаю, что он скажет. Я к этому готов. Я даже немножко радуюсь заранее.
– Ты вчера говорил мне, что твой Туссен чист как стеклышко. Рабочий человек. Трудяга. Предположим, Зелл имел с ним дело, предположим, хорошо его понимал. Но с какой стати он пошел за наркотиками к нему?
– Отличный вопрос, детектив, – я расплываюсь в улыбке. – Смотрите!
Я показываю полученную от Виленца распечатку. Я забрал ее по дороге – результат проверки досье на Туссена-отца. Потому что вспомнил и нашел в своих записях слова, сказанные Джей-Ти о своем старике. «Он был художник?» – «Да, кроме всего прочего». Я наблюдаю, как Калверсон просматривает сводку. Роджер Туссен, он же Рустер Туссен, он же Маркус Килрой, он же Тутс Койриг. Хранение. Хранение с целью распространения. Хранение с целью распространения. Нарушение прав несовершеннолетнего. Хранение.
Так вот, когда Питер Зелл решил попробовать наркотики – когда шансы на столкновение решили за него, – он вспомнил старого друга, у которого отец торговал наркотиками.
Калверсон наконец кивает и медленно поднимается с места. Сердце у меня пускается вскачь.
– Ну что ж, – говорит Калверсон. – Идем.
Я киваю. Чуть помешкав, мы все трое одновременно шагаем к двери. Трое полицейских готовы к действию – проверяют наплечные кобуры, натягивают пальто. Под ложечкой у меня такой восторг предвкушения, что он, перевернувшись, превращается в ужас. О таких моментах я мечтал всю жизнь. Трое полицейских встали и выходят на задержание, ощущая, как напряжены колени, как растекается по жилам адреналин.
По дороге к двери Макгалли задерживается у стола Андреаса:
– Идешь, красавчик?
Но последний сотрудник отдела никуда не собирается. Он застыл на стуле перед полупустой чашкой кофе, на голове у него воронье гнездо, а перед глазами мятая брошюрка «МОЛИТЬСЯ ПРОСТО!».
– Брось, – уговаривает его Макгалли и выхватывает мятые листки. – Новичок раздобыл нам злодея.
– Идем, – зовет Калверсон.
И я тоже зову.
Андреас чуть разворачивается в нашу сторону и неразборчиво бормочет.
– Что? – переспрашиваю я.
– А если они правы? – громче повторяет Андреас. Он кивает на брошюрку, и я не выдерживаю.
– Они не правы! – Я твердо беру его за плечо. – Давай сейчас не будем об этом думать. – Не будем об этом думать? – с круглыми глазами жалобно повторяет Андреас. – Не думать об этом ?
Я быстрым взмахом руки сбиваю стоящую на столе чашку, и холодный кофе заливает ему брошюрку, пепельницу, бумаги и клавиатуру.
– Эй, – тупо произносит Андреас, отъезжая от стола и разворачиваясь ко мне. – Эй!
– Знаешь, что я сейчас делаю? – серьезно спрашиваю я, глядя, как коричневая лужица подбирается к краю стола. – Я думаю: «Ох, только не это! Кофе сейчас прольется на пол! Я так расстроен. Давай поговорим об этом!»
В это врем с края стола начинает струиться кофейный водопадик. Он забрызгивает Андреасу ботинки и собирается лужицей под столом.
– Ты смотри, – удивляюсь я, – все равно пролился!

* * * 

Все здесь как было. Собачья конура, колючие кусты и дуб, лестница у стены. И белая собачонка, Гудини, беспокойно суетящаяся под лестницей. Здоровяк Туссен все приколачивает черепицу, все в тех же коричневых штанах и черных башмаках. Он оглядывается на хруст гравия с дорожки, и я замечаю, как он изменился в лице. Похож на робкого зверька, застигнутого охотниками в логове.
– Доброе утро, мистер Туссен! – окликаю я. – У нас к вам еще пара вопросов.
– Что?
Он распрямляется в полный рост и, чуть покачнувшись, встает на крыше. Солнце светит ему в спину, окружая фигуру бледным сиянием. За моей спиной хлопает дверь, Макгалли и Калверсон вышли из машины. И Туссен сникает, отступает на шаг, спотыкается.
Он вскидывает руки, чтобы удержать равновесие. Я слышу крик Макгалли «Пистолет!» и оборачиваюсь, чтобы сказать «Да нет же!», потому что это не оружие, а просто строительный пистолет.
Но у Макгалли и Калверсона в руках служебные «Зиг-зауэры Р 229».
– Замри, гад! – орет Макгалли, но Туссен не может замереть.
Его башмаки скользят по черепичному скосу, он размахивает руками, округляя глаза. А Макгалли все кричит, и я тоже кричу: «Нет, нет, не надо!..» и мотаю головой, потому что не хочу его смерти. Я хочу знать.
Туссен разворачивается на каблуках в надежде скрыться за коньком крыши. Макгалли стреляет, от трубы отлетает кирпичная крошка, и Туссен, развернувшись, падает на газон.

* * * 

– Твой дом провонял собачьим дерьмом.
– Давайте сосредоточимся на материальном, детектив Макгалли.
– Давайте. Хотя здесь и вправду воняет.
– Прошу вас, детектив!
Джей-Ти пытается что-то сказать или просто простонать, но Макгалли велит ему заткнуться, и он затыкается. Туссен лежит на полу в гостиной – распростерся во весь гигантский рост на грязном ковре, зарылся лицом в дорожку. Лоб кровит – он, падая, зацепился за карниз. Макгалли сидит у него на спине, покуривая сигару. Детектив Калверсон стоит у камина, я расхаживаю по комнате. Все молчат – это мое шоу.
– Ну что ж. Давайте… просто поболтаем, – говорю я, и меня сотрясает озноб.
Это выходят остатки адреналина после выстрелов, после рывка вперед по грязному снегу. Успокойся, Пэлас. Расслабься.
– Мистер Туссен, оказывается, при нашем предыдущем разговоре вы умолчали о некоторых подробностях ваших отношений с Питером Зеллом.
– Да, – резко вставляет Макгалли, смещаясь так, чтобы всем весом навалиться Туссену на копчик, – дрянь такая!
– Детектив?! – призываю я, пытаясь внушить, что надо бы полегче, не произнося этого вслух при подозреваемом. Макгалли закатывает глаза.
– Ну ловили мы кайф, – нехотя говорит Туссен. – Ну и что? Хреново нам было. Да, мы с Питером несколько раз ловили кайф.
– Несколько раз, – повторяю я.
– Да. Ну и что?
Я медленно киваю.
– Почему же вы мне солгали, Джей-Ти?
– Почему он солгал тебе? – Макгалли закатывает к небу глаза. – Да потому, что ты из полиции, чудак.
Калверсон иронично хмыкает со своего места у камина. Лучше бы мы с подозреваемым были наедине, чтобы он мог мне все рассказать. Мы бы просто поговорили.
Туссен смотрит на меня и не двигается под тяжестью Макгалли.
– Ты явился сюда, твердил, что парня убили.
– Я сказал – самоубийство.
– Ну так это ты врал, – говорит он. – Никто не заводит следствия по самоубийствам. В наше-то время.
Калверсон опять хмыкает, и я оборачиваюсь к нему. На его жестком лице написано «Верно подмечено». Макгалли стряхивает пепел на коврик подозреваемого.
Туссен их не замечает, он смотрит только на меня и продолжает:
– Ты пришел сюда в поисках убийцы. Скажи я тебе, что мы с Питером принимали всякие болеутоляющие таблеточки, ты бы решил, что я его и убил. Так?
– Необязательно.
Таблеточки. Маленькие цветные пилюли, оболочка которых тает в потной ладони. Я пытаюсь представить их и моего страховщика. Жалкие подробности преступления и пристрастия.
– Джей-Ти, – начинаю я.
– Это неважно, – перебивает он. – Я все равно покойник. Мне конец.
– Ага, – весело подтверждает Макгалли.
Лучше бы он помолчал, потому что я верю Туссену. Верю. Какая-то часть меня по-настоящему ему верит. Он солгал по той же причине, по которой Виктор Франс тратил свое драгоценное время, вынюхивая на Манчестер-роуд нужную мне информацию. Потому что в наши дни любое обвинение – это серьезно. Любой приговор – смертный. Объясни Туссен, что связывало их с Питером Зеллом, он бы отправился в тюрьму без надежды выйти. Но это еще не причина считать его убийцей.
– Отпусти его, Макгалли.
– Что? – огрызается Макгалли. – Еще чего?
Оба мы невольно оглядываемся на Калверсона. Мы в одном чине, но у Макгалли больше выслуга. Калверсон незаметно кивает. Макгалли мрачнеет, поднимается, как горилла с лиственного ковра в джунглях, и, отходя к дивану, нарочно наступает Туссену на пальцы. Тот с трудом привстает на колени. Я опускаюсь рядом, чтобы заглянуть ему в глаза. И придаю голосу убедительную мягкость, говорю прямо как моя мать:
– Рассказывайте остальное.
Долгое молчание.
– Он… – начинает Макгалли, но я вскидываю ладонь, не отрывая взгляда от подозреваемого, и детектив замолкает.
– Прошу вас, сэр, – мягко говорю я. – Мне просто нужно знать правду, мистер Туссен.
– Я его не убивал.
– Я знаю. – Я не кривлю душой. В этот миг, глядя ему в глаза, я не верю, что он убил Зелла. – Мне просто нужна правда. Вы сказали про таблетки. Где вы их доставали?
– Я доставал? – ошеломленно выкатывает глаза Туссен. – Их Питер приносил.
– Что?
– Как пред Богом, – утверждает он, видя мои сомнения. Мы стоим на коленях друг перед другом, как пара кающихся грешников.
– Серьезнее некуда, – уверяет Туссен. – Парень заявился ко мне с двумя пузырьками таблеток «Контин», сульфат морфина по шестьдесят миллиграмм, сто капсул в каждой. Сказал, что хотел бы употребить эти таблетки безопасно и эффективно.
– Так и сказал? – возмущается Макгалли, усевшийся в кресло. Его личное оружие нацелено на Туссена.
– Да.
– Смотрите на меня, – приказываю я. – Рассказывайте, что было дальше.
– Я сказал: «Конечно, но давай поделимся».
Туссен поднимает голову, оглядывается, его сощуренные глаза блестят гордостью отчаяния.
– Черт, а что мне было делать? Я всю жизнь работал! Как ушел из школы, так ни дня без работы. Именно потому, что мой старик был паршивцем, а я не желал быть таким, как мой старик.
Массивная фигура Туссена содрогается от наплыва чувств.
– А потом, как гром с ясного неба, такое дерьмо. Астероид падает, никто больше ничего не строит. И у меня ни работы, ни надежды – только и дел, что ждать смерти. И тут, через два дня, ко мне домой заявляется Питер Зелл с горстью опиатов. Как бы вы поступили?
Я смотрю, как он дрожит, стоя на коленях, и клонит голову к грязному ковру. Оглядываюсь на Калверсона – тот горестно качает головой. Я улавливаю противное повизгивание и оглядываюсь на Макгалли. Он развалился на диване, пистолет положил на колени и делает вид, что играет на скрипочке.
– Хорошо, Джей-Ти, – поторапливаю я. – Что было дальше?
Туссену не стоило труда помочь Зеллу распорядиться таблетками безопасно и эффективно. Только и нужно, что взломать повременный дозатор и отмерить такую дозу, чтобы свести к минимуму случайное самоубийство. Он миллион раз видел, как отец проделывал такое с миллионами разных пилюль: соскребал оболочку, разминал таблетку, делил порошок на дозы и забрасывал под язык. Питеру досталась большая часть.
– Он не рассказывал, откуда их взял?
– Нет. – Пауза, секундная заминка, и я заглядываю ему в глаза. – Правда, нет. Так продолжалось до вроде бы октября. Где бы он ни брал эту дрянь, там больше не было.
После октября, по словам Туссена, они не разбежались. Продолжали ходить на «Далекий белый блеск», после работы выпивали по кружечке пива. Я обдумываю новый массив информации, пытаюсь выделить правду.
– А в последний понедельник?
– Что?
– Что произошло в последний понедельник?
– Все как я рассказывал. Мы сходили в кино, выпили пива, и я ушел.
– Уверены? – мягко, почти ласково переспрашиваю я. – Уверены, что это все?
Молчание. Он смотрит на меня, хочет что-то сказать. Я вижу, как за каменной неподвижностью лица мечутся мысли. Он хочет сказать что-то еще.
– Макгалли, – спрашиваю я, – как наказывается нарушение закона об экономии горючего?
– Смертной казнью, – бесстрастно выдает Макгалли.
Туссен вздрагивает, но я качаю головой:
– Бросьте, детектив, я серьезно.
Калверсон подсказывает, что за это полагается административный арест.
– Хорошо. – Я снова обращаюсь к Туссену. Встаю, протягиваю руку, чтобы помочь ему подняться. – Так вот, нам придется вас задержать. Мы обязаны. Но я устрою так, чтобы вы отсидели только две недели за машину. Самое большее, месяц. Отдохнете…
И тут Макгалли выдает:
– Или можно пристрелить его на месте!
– Макгалли!.. – Я всего на секунду отвожу взгляд от Туссена, оборачиваюсь к Калверсону, чтобы тот одернул Макгалли, а Туссен уже взлетает на ноги, бьет меня головой в грудь, как тараном. Я опрокидываюсь навзничь, Макгалли и Калверсон оживают, оружие у них в руках. Лапа Туссена тянется к модели ратуши, Калверсон уже держит его на мушке, но не стреляет, и Макгалли тоже не стреляет, потому что Туссен обрушивается на меня, нацеливает вниз острый золотой шпиль, и все темнеет.
– Сукин сын! – орет Макгалли.
Туссен меня выпустил, я слышу, как он грохочет к двери, и ору вслед: «Не надо!» Кровь заливает мне лицо. Зажимая глаза ладонями, я ору: «Не стреляйте!» – но поздно, они стреляют. Выстрелы пробивают темноту перед глазами серией вспышек, и я слышу, как Туссен с криком валится на пол.
От дверей отчаянно тявкает Гудини, завывает, горестно и недоуменно взлаивает.

* * * 

«Извините, детектив. Позвольте. Как эта печальная история доказывает, что парень пал жертвой убийства? »
В моем опустошенном мозгу горько отзывается эхо этих слов. Я в больнице, мне больно, а в голове язвительный вопрос, заданный Макгалли перед выездом к подозреваемому.
Туссен мертв. Макгалли выстрелил трижды, а Калверсон один раз, и Туссен уже умер к тому времени, как меня доставили в городскую больницу.
Лицо у меня разбито. Очень больно. Может быть, Джей-Ти врезал мне пепельницей и пустился бежать потому, что убил своего друга Питера, но я так не думаю.
Я думаю, он бросился на меня со страху. В комнате кроме меня было еще два копа, и Макгалли отпускал шуточки, а я успокаивал, но Туссен боялся, что, задержав за нарушение дурацкого режима экономии, мы оставим его гнить в тюрьме до третьего октября. Он, как Питер, пошел на рассчитанный риск и проиграл.
Макгалли выстрелил в него трижды, Калверсон – один раз, и он мертв.
– Четвертью дюйма выше, и вы остались бы без глаза, – констатирует врач, молодая женщина со стянутыми в конский хвостик светлыми волосами. Она носит спортивные тапочки и закатывает рукава врачебного халата.
– Ясно, – отвечаю я.
Она закрепляет мне толстую марлевую подушечку на правом глазу пластырем.
– Это называется «трещина нижней стенки глазницы», – поясняет она, – и приводит к некоторому онемению щеки.
– Ясно, – киваю я.
– А также к диплопии, от слабой до тяжелой.
– Ясно.
– Диплопия – это двоение в глазах.
– А-а…
И все это время у меня в голове крутится вопрос. «Как эта печальная история доказывает, что парень пал жертвой убийства?»
«К несчастью, – думаю я, – мне известен ответ. Хотел бы не знать, но знаю».
Доктор не перестает извиняться. За недостаток опыта, за перегоревшие лампочки, которые нечем заменить, за общий дефицит лекарственных препаратов. Выглядит она лет на девятнадцать и наверняка еще не закончила ординатуру. Я уверяю ее, что все в порядке, я все понимаю. Ее зовут Сьюзен Вилтон.
– Доктор Вилтон, – спрашиваю я, пока она протягивает через мою щеку шелковую нить, морщась так, словно шов не у меня, а у нее на лице. – Доктор Вилтон, вам приходилось убивать своими руками?
– Нет, – пугается она. – Хотя… может быть. Знай я наверняка, я бы до конца жизни жалела. Но я не знаю. Понимаете, я люблю жить. Если бы я жалела, зачем тогда ждать до конца? Понимаете?
– Верно, – соглашаюсь я, – верно.
Мое лицо неподвижно. Нельзя мешать доктору Вилтон накладывать шов.
Осталась всего одна тайна. Если Туссен сказал правду, а я думаю, это так, и таблетки доставал Питер, где он их брал?
Это последний фрагмент тайны, и, по-моему, я знаю ответ.

* * * 

София Литтлджон до жути похожа на брата, даже когда выглядывает в щелку между дверью и косяком, рассматривая меня из-под цепочки. У нее такой же маленький подбородок и крупный нос, такой же широкий лоб и такие же немодные очки. И стрижется она так же коротко, по-мальчишески, и вихры торчат, как у брата.
– Да? – Она разглядывает меня, а я ее.
И я вспоминаю, что мы незнакомы, и еще осознаю как выгляжу: залепленный марлей глаз, расходящиеся из-под повязки красочные припухшие кровоподтеки.
– Мэм, я – детектив Генри Пэлас из полиции Конкорда, – представляюсь я. – Боюсь, что нам…
Но дверь уже закрывается, слышно звяканье цепочки, и сразу дверь распахивается широко.
– Хорошо, – одобряет она и стоически кивает, словно всегда знала, что этот день придет. – Хорошо.
Она принимает у меня пальто и указывает на то самое пухлое голубое кресло, в котором я сидел прошлый раз. Я привычно достаю тетрадь, а она тем временем объясняет, что мужа нет дома, он задержался на работе. Такое время, что кто-то из них непременно задерживается на работе. Эрику Литтлджону теперь почти каждый вечер приходится проводить полуофициальные богослужения неопределенной конфессии. Приходит так много сотрудников, что он закрыл часовенку в подвале и занял конференц-зал наверху. София говорит, лишь бы не молчать. Это последняя целеустремленная попытка уклониться от разговора. Я наблюдаю за ней и думаю, что вот такой взгляд, наверно, был у Питера при жизни: осторожный, вдумчивый, расчетливый и чуточку грустный.
Я улыбаюсь и ерзаю в кресле. Так и быть, дам ей выговориться, а потом можно будет задать свой вопрос. Это не столько вопрос, сколько констатация факта.
– Вы дали ему свою рецептурную печать.
Она долго рассматривает коврик, бесконечное плетение тонкого узора, затем поднимает глаза на меня:
– Он ее украл.
– А, – говорю я, – ясно.
Пока в больнице целый час занимались моим лицом, я думал над этим вопросом. Догадался, но все равно был неуверен. Пришлось спросить новую знакомую, доктора Вилтон: имеют ли акушерки право выписывать рецепты?
Оказалось, имеют.
– Надо было раньше вам сказать. Извините.
За широкой балконной дверью я вижу Кайла и еще одного мальчугана. Оба в лыжных комбинезонах и в сапожках, возятся с телескопом. Двор залит нездешним, ярким светом прожекторов. Прошлой весной, когда шансы на столкновение еще выглядели ничтожными, все увлеклись астрономией, выучили названия планет, их орбиты и расстояния друг до друга. Так после 11 сентября все узнали, какие в Афганистане есть провинции, разницу между шиитами и суннитами. Кайл с приятелем превратили трубу телескопа в меч, по очереди посвящают друг друга в рыцари, преклоняют колени и хихикают под ранней луной.
– Это было в июне. В начале июня, – начинает София, и я оборачиваюсь к ней. – Питер ни с того ни с сего позвонил, напросился на обед. Я сказала, что очень рада.
– Вы принимали его в своем кабинете.
– Да, – кивает она, – да.
Они ели и вспоминали прошлое, чудесно побеседовали. Как брат с сестрой. Вспомнили виденные в детстве фильмы, родителей, как росли…
– Понимаете, так по-семейному.
– Да, мэм.
– Получилось действительно очень мило. Наверно, детектив, именно оттого мне стало так обидно, когда выяснилось, что ему на самом деле было нужно. Мы никогда не были близки с Питером. Чтобы он вот так, вдруг, позвонил? Помню, я подумала: когда это безумие пройдет, мы, может быть, сумеем стать друзьями.
Она тянется за салфеткой и утирает слезу.
– Тогда шансы были еще совсем низкими. Можно было так думать.
Я терпеливо жду, разложив на колене открытую тетрадь.
– В общем, – говорит она, – я редко выписываю рецепты. Наша работа в основном – общая профилактика, а препараты, если и используются, то во время родов, а не прописываются на время беременности.
Поэтому София Литтлджон только через несколько недель обнаружила, что из верхнего ящика стола пропала врачебная печать для рецептов. И еще несколько недель прошло, прежде чем она связала пропажу с появлением своего смирного брата и совместным обедом в кабинете. На этом месте рассказа она замолкает, смотрит в потолок, качает головой, упрекая себя, а мне представляется тихий страховщик Питер в миг решимости: он сделал судьбоносный выбор, Майя пересек порог 12 375. Вот он собирается с духом, когда сестра отлучилась в туалет или за каким-то делом. Он нервничает. Со лба под очки скатываются бусинки пота. Он встает, тихо выдвигает верхний ящик стола…
За окном визжат от смеха Кайл с приятелем. Я не свожу глаз с Софии.
– Значит, в октябре вы догадались.
– Верно. – Она бросает на меня быстрый взгляд, но не дает себе труда спросить, откуда я знаю. – И пришла в ярость. То есть, господи боже, неужели мы еще люди? Неужели нельзя до конца вести себя по-человечески? – В ее голосе настоящий гнев, и она горестно качает головой. – Звучит смешно. Понимаю.
– Нет, мэм, – возражаю я, – вовсе не смешно.
– Я насела на Питера, и он признался, что взял. И все. С тех пор мы больше не разговаривали.
Я киваю. Я был прав. С меня хватит, пора уходить. Но я должен узнать все. Должен.
– Почему вы не рассказали об этом раньше? Почему не отвечали на звонки?..
– Ну я… я решила… я просто… решила… – начинает она. И тут звучит голос Эрика Литтлджона:
– Милая…
Он стоит на пороге. Бог знает сколько он там простоял, на нем тихо подтаивает снег.
– Все нормально.
– Нет, не нормально. Еще раз здравствуйте, детектив. – Он шагает в комнату, на кожаных плечах его пальто тают последние снежные хлопья. – Это я посоветовал ей солгать. И все последствия должны пасть на меня.
– Не думаю, что будут последствия. Просто я хочу знать правду.
– Хорошо. Так вот вам правда: я не видел причин сообщать вам, что Питер был вором и наркоманом, и сказал об этом Софии.
– Мы решили вместе.
– Я тебя уговорил.
Эрик Литтлджон качает головой и в упор сурово смотрит на меня:
– Я сказал ей, что нет смысла вам рассказывать.
Я встаю и делаю шаг навстречу ему, он не отступает.
– Почему? – интересуюсь я.
– Что сделано, то сделано. Случай с печатью не связан со смертью Питера, и не было смысла сообщать о нем полиции.
Он произносит «полиция», как будто это некое абстрактное понятие, не имеющее отношения ко мне, человеку, стоящему у них в гостиной с тетрадкой в руках.
– Сообщить полиции – все равно, что сообщить прессе, широкой публике.
– Отцу, – шепчет София и поднимает на меня взгляд. – Он имеет в виду – сообщить моему отцу.
– Отцу? – Я, поглаживая усы, вспоминаю рапорт констебля Макконнелл: отец, Мартин Зелл, в пансионате «Приятный вид», начальная стадия деменции.
– Ему и так тяжело было узнать, что Питер покончил с собой. А узнать вдобавок, что сын был наркоманом?
– Зачем на него столько взваливать? – добавляет Эрик. – Да еще в такие времена. Я сказал, чтобы она молчала. Это мое решение, и я готов за него отвечать.
– Ясно, – говорю я. – Понятно.
И вздыхаю. Я устал. Глаз болит. Пора идти.
– Еще один вопрос, мисс Литтлджон. Вы, по-видимому, уверены, что Питер покончил с собой. Можно спросить, на чем основана такая уверенность?
– На том, – тихо говорит она, – что он мне сказал.
– Что? Когда?
– В тот самый день. Когда мы обедали у меня в кабинете. Понимаете, тогда уже началось. В новостях рассказывали о Дарэме. Случай в начальной школе, помните?
– Да…
Человек, выросший на побережье, в Дарэме, вернулся туда, чтобы повеситься в одежном шкафу своего школьного класса. Хотел, чтобы его нашел ненавистный с детства учитель.
София зажимает глаза кончиками пальцев. Эрик подходит к ней сзади, кладет ладони на плечи и утешает.
– В общем, Питер… Питер сказал, что если он решится на такое, то сделает это в «Макдоналдсе». На Мэйн-стрит. Знаете, это прозвучало шуткой. Но, наверное… наверное, шуткой не было, да?
– Нет, мэм. Наверно, нет.
Вот вам и ответ, детектив Макгалли. «Как эта печальная история доказывает, что парень пал жертвой убийства?» Никак не доказывает.
Необычный ремень, грузовик – все это не имеет отношения к делу. Когда эксперимент с запретными веществами закончился катастрофой – его поймали на единственном в жизни воровстве и предательстве, оставили наедине со стыдом и мучительной ломкой, – статистик Питер Зелл провел очередной анализ, тщательно рассчитал отношение риска к вознаграждению и убил себя.
Бум!
– Детектив?
– Да?
– Вы не записываете.
Эрик Литтлджон смотрит на меня чуть ли не с подозрением, будто я что-то скрываю.
– Вы больше не записываете то, что мы сказали.
– Нет. Просто я… – Я сглатываю и встаю. – Дело закрыто. Простите за беспокойство.

* * * 

Пять часов спустя. Или шесть, не знаю. Середина ночи. Мы с Андреасом на улице, оба сбежали из «Пинача» – бара в подвальчике на Феникс-стрит. Сбежали от гомона и дыма, от угрюмой атмосферы подполья и стоим на грязной мостовой. Ни ему, ни мне не хотелось пива. Андреаса Макгалли буквально силой вытащил с рабочего места – отмечать закрытое мной дело. Дела я не раскрыл, да и не было никакого дела. Все равно там, внизу, ужасно: свежий дым смешивается с застоявшейся табачной вонью, орет телевизор, народ теснится к исписанным граффити столбам, не дающим потолку рухнуть. Да еще какой-то остряк зарядил музыкальный автомат дозой иронии. Элвис Костелло «В ожидании конца света», Том Уэйтс «Земля умирает, крича» и, уж конечно, знаменитая песенка R. E. M. крутится снова и снова.
На улице снег, жирные грязные снежинки косо летят сверху, рикошетят от кирпичных стен. Я засунул руки в карманы, стою, запрокинув голову, уставившись в небо единственным целым глазом.
– Слушай, – обращаюсь я к Андреасу.
– Да?
Я мнусь, очень не хочется продолжать. Андреас тянет из пачки «Кэмела» сигарету. Я рассматриваю запутавшиеся в его волосах снежные комочки.
– Извини, – говорю я, когда он закуривает.
– За что?
– За все. Что пролил твой кофе.
Он натужно хмыкает, затягивается, отвечает:
– Забудь.
– Я…
– Серьезно, Генри. Какая разница?
Кучка ребят выныривает из ведущего в бар лестничного колодца, хохочут как сумасшедшие. Они разодеты по модам предапокалипсиса: девочки в изумрудных бальных платьях и тиарах, мальчишки все в черном, как готы. И еще один подросток неопределенного пола в мешковатых шортах поверх вязаных колготок, с широкими красными клоунскими подтяжками. Из открытой двери выплывает музыка – кажется, играет U2. Дверь закрывается и глушит звук.
– В новостях говорили, пакистанцы хотят его взорвать, – замечает Андреас.
Я пытаюсь вспомнить, какая из песен U2 подходит к концу света. Отворачиваюсь от подростков, разглядываю улицу.
– Правда. Утверждают, что все рассчитали. Что у них получится. А мы говорим, что не позволим.
– Да ну?
– Была пресс-конференция. Госсекретарь, министр обороны, еще кто-то. Говорили, если они попытаются выпустить ядерный заряд, мы разбомбим их. Почему мы так?
– Не знаю.
Внутри у меня пусто. Мне холодно. Андреас утомителен.
– Безумие какое-то.
У меня болят глаз и щека. Выйдя от Литтлджонов, я позвонил Дотсету, который снисходительно принял мои извинения за потраченное время, неуместно пошутил, что не помнит ни меня, ни о каком деле я веду речь.
Андреас еще что-то говорит, но справа от нас, там, где Феникс-стрит взлетает на гребень и начинает спуск к Мэйн-стрит, поднимается шум. Громкие самоуверенные гудки городского автобуса, в облаке пара несущегося по улице. Ребята орут, машут ему руками, а мы с детективом Андреасом переглядываемся. Городской автобусный парк сильно сокращен, да по Феникс-стрит никогда и не было ночного маршрута.
Автобус приближается, дребезжит, вылетает двумя колесами на тротуар, и я выхожу вперед, достаю служебный пистолет, навожу его на ветровое стекло. Все как во сне: темнота, огромный городской автобус со светящейся надписью «В ПАРК» несется на нас с холма, словно корабль-призрак. Он уже так близко, что я различаю водителя – чуть старше двадцати, европейской наружности, в бейсболке козырьком назад, с усиками торчком, глаза круглые от ужаса и восторга. Рядом приятель – черный, такой же молодой, тоже в бейсболке, высовывается из водительской дверцы и вопит: «Йа-хуу!» У каждого была заветная мечта, вот и эти ребята всегда мечтали погонять на городском автобусе.
Подростки на мостовой умирают от смеха, улюлюкают. Андреас уставился на автобусные фары, а я стою с пистолетом в руке и гадаю, что делать. Может быть, ничего, пусть проезжают?
– Ну что ж, – говорит Андреас.
– Что «ну что ж»?
Поздно. Он изворачивается всем телом, отшвыривает недокуренную сигарету в сторону и бросается под автобус.
Я только и успеваю выкрикнуть: «Нет!» Один холодный горький слог. Он высчитал время, примерился так, чтобы векторы автобуса и человека, движущихся в пространстве с разной скоростью, пересеклись. Бум!
Автобус со скрежетом тормозит, и время замирает стоп-кадром. Девочка в бальном платье прячет лицо на плече парня-гота. Я с разинутым ртом целюсь в бок автобусу, автобус занесло кормой на мостовую, из бара валит толпа, меня окружают, что-то говорят, орут. Угонщик и его дружок спускаются из кабины и, остановившись в нескольких шагах, разглядывают изломанное тело Андреаса.
Детектив Калверсон оказывается рядом со мной. Твердо взяв меня за запястье, он заставляет опустить руку с оружием. Макгалли расталкивает зевак, кричит «Коп!» и размахивает значком. В другой руке у него пиво, в зубах сигара. Он опускается на колени посреди Феникс-стрит, прикладывает пальцы к сонной артерии Андреаса. Мы с Калверсоном стоим посреди пораженной ужасом толпы, из наших ртов вырываются облачка дыхания, а у Андреаса голова вывернута не в ту сторону, шея перекручена. Он мертв.
– Ну, Пэлас, что думаешь? – Макгалли поднимается на ноги и оборачивается ко мне: – Самоубийство или убийство?

Часть третья
Желаемое за действительное

Вторник, 27 марта

Прямое восхождение 19 11 43.2
Склонение –34 36 47
Элонгация 83.0
Дельта 3.023 а. е.

1

– Боже всемогущий, Генри Пэлас! Что с тобой?!
Не слишком приятно услышать подобное от бывшей возлюбленной, с которой шесть лет не виделись, и я не сразу вспоминаю, как выгляжу: лицо, глаз… Я поднимаю руку, поправляю марлевую повязку, разглаживаю усы, ощущаю щетину на подбородке.
– Выдалась пара трудных дней, – говорю я.
– Печально.
Сейчас утро, половина седьмого. Андреас мертв, Зелл мертв, Туссен мертв, а я стою у входа на Кембриджский мост через реку Чарльз и болтаю с Элисон Кечнер. Погода на удивление приятная, наверно, больше пятидесяти градусов, как будто, переехав границу штата, я попал в Южное полушарие. Все это – ласковый весенний ветерок, отблески утреннего солнца на мосту, нежная рябь на воде – было бы приятно в другом мире, в другое время. Но стоит мне закрыть глаза, как я вижу смерть: смятого капотом автобуса Андреаса, отброшенного пулей к стене Туссена, Питера Зелла в туалете.
– Здорово, что встретились, Элисон.
– Еще бы!
– Я не шучу.
– Давай не будем об этом.
Памятная мне буйная копна рыжих волос подрезана по-взрослому и собрана в узел маленькими эффективными зажимами. На ней серые брюки и серый блейзер с золотой булавочкой на лацкане. Она в самом деле потрясающе выглядит.
– Так что, – интересуется Элисон, доставая из внутреннего кармана пиджака тонкий белый конверт, – он твой друг? Этот мистер Скив?
– Не мой друг, – тотчас поправляю я, подняв палец: – Он муж Нико.
Она поднимает бровь:
– Нико – в смысле твоей сестры?
– Астероид, – развожу руками я.
Больше пояснений не требуется. Мгновенные браки, взрывные разводы. Невообразимый бум. Элисон, кивнув, говорит только «Ого!». Она знала Нико, когда той было двенадцать, но за сестрой и тогда не замечалось склонности к семейной жизни. Курила украдкой, таскала пиво из холодильника в дедовом гараже, постоянно меняла кошмарные стрижки и никого не слушалась.
– Ну что ж. Значит, твой зять. Этот Скив – террорист.
– Какой он террорист? – смеюсь я. – Он придурок.
– Ты не представляешь, как сильно перекрываются сектора этих двух категорий на диаграмме Венна.
Я вздыхаю и пристраиваюсь бедром на ржавое зеленое ограждение моста. Мимо проскакивает гоночная лодка, команда кряхтит, налегая на весла. Мне по душе эти ребята, вставшие в шесть утра, чтобы не отступать от программы тренировок. Эти ребята мне нравятся.
– Что ты скажешь, – продолжает Элисон, – услышав, что правительство Соединенных Штатов, давно предвидевшее катастрофы подобного рода, подготовило план спасения? Тайно соорудило убежище, недоступное разрушительному воздействию астероида, где лучшие и самые яркие представители человечества смогут переждать катастрофу и обеспечить восстановление человеческого рода.
Я подношу ладонь к лицу, аккуратно потираю щеку, которая только теперь начинает болеть. Онемение прошло.
– Скажу, что это бред. Голливудские байки.
– И будешь прав. Но не все так проницательны, как ты.
– Ох, Бога ради!
Я вспоминаю Дерека Скива на тощем матрасе в камере, его веселье избалованного ребенка. «Я бы рад тебе сказать, Генри, но это секрет».
Элисон открывает конверт, достает три листка плотной белой бумаги и передает мне, а я борюсь с желанием сказать ей: «Знаешь что? Забудь это все. Я занят убийством». Но я не занят. Уже не занят.
Три печатные странички через один интервал, водяных знаков нет, печати нет, кое-где черные редакторские пометки. В 2008-м отдел стратегического планирования военно-воздушных сил США провел большие кабинетные маневры с привлечением материальной базы и личного состава шестнадцати правительственных агентств, включая министерство внутренней безопасности, отдела сокращения военной угрозы и NASA. Маневры моделировали событие, «превышающее уровень глобальной катастрофы» по сценарию «позднего предупреждения». Иными словами, в точности моделировали то, что происходит сейчас, и рассматривали все возможные варианты действий: контрудар ядерным оружием, отвод угрозы медленными толчками, кинетическое воздействие. Вывод был таков: реально рассчитывать можно только на гражданскую оборону.
Едва разобравшись с первой страницей, я зеваю и переворачиваю листок.
– Элисон?
Она чуть заметно закатывает глаза. Такое знакомое выражение сарказма, что у меня сердце сжимается. Элисон забирает у меня бумаги.
– Там было особое мнение, Пэлас. Некая Мэри Кэтчман, астрофизик из Ливерморской лаборатории, настаивала на превентивных действиях правительства, на возведении убежища на Луне. Когда обнаружился Майя, кое-кто убедил себя, что особое мнение было учтено и безопасная гавань существует.
– Базы?
– Да.
– На Луне?
– Да.
Я щурюсь на бледное солнце и вижу, как оседает, скользя по капоту автобуса, Андреас. МОЛИТЬСЯ ПРОСТО! Тайные базы правительства. Неспособность человека взглянуть факту в лицо хуже самого факта. Право, хуже.
– Значит, Дерек шастал в охраняемой зоне в поисках… чего, схем? Спасательных капсул? Гигантской катапульты?
– Или еще чего.
– Это пока не терроризм.
– Знаю, но есть предписание. Военная юстиция сейчас настроена так, что, если кому прилепили ярлык, ничего уже не поделаешь.
– Ну я не в восторге от этого парня, но Нико его любит. Ничего нельзя?..
– Ничего. Ничего. – Элисон бросает долгий взгляд за реку, за лодки и уток, на облака, протянувшиеся параллельно линии воды. Она – не первая, кого я поцеловал, но пока я никого в жизни не целовал больше нее. – Прости. Это не моя епархия.
– А твоя, кстати, какая?
Она не отвечает. Я и не ждал ответа. Мы с ней не теряли связи, изредка переписывались по и-мейлу, сообщали о смене телефонных номеров. Я знаю, что она обосновалась в Новой Англии, что работает на федеральное агентство уровнем выше моих полномочий. А до нашего романа хотела стать ветеринаром.
– Еще вопросы есть, Пэлас?
– Нет. – Я бросаю разглядывать реку и перевожу взгляд на нее. – Постой, все-таки есть. Мой друг спрашивал, почему нам не позволить пакистанцам обстрелять астероид ракетами, коль им вздумалось?
Элисон коротко, безрадостно смеется и принимается рвать листки на узкие полоски.
– Передай своему другу, – говорит она, превращая полоски в клочки, а те – в мельчайшие обрывки, – что, если они попадут – хотя они не попадут, – но, если попадут, вместо одного астероида мы получим тысячи мелких, но не менее опасных. Тысячи, тысячи рассеянных астероидов.
Я молчу. Тонкие ловкие пальчики Элисон отправляют обрывки в Чарльз, а потом она с улыбкой оборачивается ко мне.
– Кстати, детектив Пэлас, – осведомляется она, – над чем работаете?
– Ни над чем, – говорю я, отводя глаза. – Совсем ни над чем.

* * * 

Но я все-таки рассказываю ей о деле Зелла. Не могу удержаться. Мы идем по улице Джона Кеннеди от Мемориального к Гарвард-сквер, и я выкладываю всю историю с начала до конца, а потом спрашиваю, что она, как профессионал, об этом думает. Мы подходим к ларьку, где раньше продавались газеты, а теперь висят рождественские фонарики и снаружи гудит, урчит и шипит миниатюрный переносной генератор. Стекло газетной витрины зачернено, а на дверях кто-то прилепил две большие картонки с черными крупными буквами «ДОКТОР КОФЕ», выведенными маркером «Шарпи».
– Ну, – медленно начинает Элисон, когда я открываю перед ней дверь, – с твоих слов могу сказать, что ты, похоже, пришел к верным выводам. Девяносто пять процентов за то, что парень – просто очередной самоубийца.
Я нехотя киваю.
В перестроенном киоске потемки – светит пара лампочек без абажуров и еще одна рождественская гирлянда. Здесь стоит старомодный кассовый аппарат и кофейная машина, низкая и блестящая, навалившаяся на черный прилавок, словно танк.
– Привет вам, смертные! – провозглашает хозяин, мальчишка-азиат лет девятнадцати с куцей бороденкой, в шляпе и роговых очках. Он бодро приветствует Элисон: – Всегда вам рад!
– Спасибо, Доктор Кофе, – отвечает она. – Кто ведет счет?
– Сейчас посмотрим.
Я прослеживаю взгляд Элисон. На дальнем краю прилавка выстроились семь бумажных стаканчиков с нацарапанными на боках названиями континентов. Парень наклоняет один-другой, гремит ими, прикидывает на глаз, сколько в каждом кофейных зерен.
– Антарктида вне конкуренции.
– Принимаешь желаемое за действительное, – сомневается Элисон.
– Не шути, сестренка.
– Нам два обычных.
– Слушаю и повинуюсь, – отзывается парень и быстро достает две крошечные кофейные чашечки, погружает в молочник из нержавейки стержень взбивалки, разливает вспененное молоко.
– Лучший в мире кофе, – уверяет Элисон.
– А как насчет оставшихся пяти процентов? – спрашиваю я под шипение кофейной машины.
– Так и знала, что спросишь, – тонко улыбается Элисон.
– Просто интересно.
– Генри, – начинает она, когда паренек выставляет перед нами две чашечки кофе, – позволь тебе кое-что сказать. Ты можешь целую вечность заниматься этим делом, открыть все тайны, проследить жизненный путь потерпевшего до самого рождения или до рождения его отца и деда. Но мир все равно погибнет.
– Да. Да, понимаю. – Мы уже устроились в уголке эрзац-кофейни, примостились за старым пластмассовым столиком, который выдвинул для нас Доктор Кофе. – И все-таки, откуда пятипроцентная неуверенность в твоем анализе?
Элисон вздыхает и снова выдает ту саркастическую гримаску с чуть заметным закатыванием глаз.
– Пять процентов вот откуда: чего ради этот Туссен набросился на тебя с пепельницей и пустился бежать? При трех вооруженных полицейских в комнате? Это жест отчаяния, рывок.
– Макгалли пригрозил ему смертью.
– В шутку.
– Он не знал и перепугался.
– Конечно-конечно, – она задумчиво покачивает головой. – Но ты в этот самый момент обещал ему арест по пустяковой статье.
– На две недели. За модификацию двигателя. Символически.
– Да, – соглашается она. – Но даже по символическому поводу вы бы обыскали дом, верно?
Элисон замолкает, чтобы отхлебнуть кофе. Я пока к своему не прикасаюсь. Смотрю на нее, думая: «Ох, Пэлас! Ох, Пэлас, это надо же!» В кафе заходит новая посетительница – студентка, судя по возрасту. «Привет тебе, смертная!» – встречает ее Доктор Кофе, раскочегаривает свою машину, а девушка бросает кофейное зернышко в стаканчик с надписью «Европа».
– Так что пять процентов есть, – возражает Элисон, – но ты же знаешь, что говорят насчет шансов.
– Да. – Я пробую кофе – и вправду великолепный. – Да-да-да…

* * * 

Я завелся, сам чувствую. Кофе, утро. Пять процентов. Девяносто третья северная, пятьдесят пять миль в час, восемь утра. На трассе моя машина единственная.
Где-то между Лоуэллом и Лоуренсом телефон набирает три палки, и я звоню Нико. Бужу ее дурным известием: Дерек вляпался в какую-то ерунду и его не отпустят. Я смягчаю подробности. Я не произношу слова «террорист». Я не упоминаю о тайной организации, не рассказываю о Луне. Просто передаю слова Элисон про нынешнюю военную юстицию: Дерек помечен ярлыком, означающим, что никуда его не отпустят.
Я говорю сочувственно, но без обиняков. Вот так обстоят дела, сделать больше ничего нельзя. Я готовлюсь к слезам или яростным упрекам с обвинениями.
Но она молчит, и я смотрю на экран, проверяя, не пропала ли сеть.
– Нико?
– Да, я здесь.
– Ты… ты поняла?
Я качу на север, точно на север, через границу штата. Добро пожаловать в Нью-Гэмпшир. Живи свободным или умри.
– Да, – отзывается Нико, затянувшись в паузе сигаретой. – Поняла.
– Дерек, по всей вероятности, проведет оставшееся время в той камере.
– Ладно, Генри, – говорит она, словно раздосадованная моей назойливостью, – усвоила. Как повидались с Элисон?
– Что?
– Как она выглядит?
– А-а, хорошо, – говорю я. – Отлично выглядит.
И тут разговор плавно переходит в другую тональность, и она рассказывает, как ей всегда нравилась Элисон. Мы вспоминаем прежние времена, когда вместе росли, и первые дни в доме деда, и поздние посиделки в подвале. Я не замечаю пейзажа за окном. Мы болтаем, как раньше, как двое детей, брат и сестра, в реальном мире.
К окончанию разговора я почти дома, я проезжаю южную окраину Конкорда, а мобильник по-прежнему держит сигнал, поэтому я решаюсь сделать еще один звонок.
– Мистер Дотсет?
– Привет, малыш. Я уже знаю о детективе Андреасе. Господи…
– Я понимаю. Понимаю. Послушайте, я хочу еще раз туда заглянуть.
– Куда заглянуть?
– В дом на Боу-Бог-роуд. Где мы вчера пытались арестовать подозреваемого по делу о самоповешении.
– А да, хваткие вы ребята! Если не считать, что застрелили парня.
– Да, сэр.
– О, а ты слышал про тех наркош в Хенникере? Парочка мальцов на мотоцикле катила за собой на буксире чемодан на колесиках. Полиция штата их задержала и обнаружила полный чемодан «эскопета» – маленьких мексиканских дробовичков. Ребятки катались с грузом оружия на пятьдесят тысяч долларов.
– Ого!
– Во всяком случае, по нынешним ценам.
– Угу. Так я, Денни, сейчас заеду в тот дом, посмотрю там еще раз.
– В какой дом?

* * * 

Место происшествия – уродливый домишко Туссена – обнесли лентой наспех, как попало.
Одна тонкая полоска желтого целлофана провисает между столбиками ворот, тянется к низкой ветке дуба, от него через газон к почтовому ящику. Привязана небрежно, сползает, ветер треплет ленту как флажки, развешанные в честь дня рождения.
Теоретически после вчерашней стрельбы дом должен быть заперт и обыскан патрульной группой, но у меня на этот счет большие сомнения, основанные, в первую очередь, на смастеренном спустя рукава ограждении. А во вторую, на том, что внутри все осталось на своих местах. Вся потертая и грязноватая мебель в гостиной Туссена стоит точно там же, где вчера. Легко себе представить, как какой-нибудь Майкельсон, откусывая на ходу от сэндвича с колбасой и яйцом, обходит четыре комнатушки, приподнимает подушки на диванах, заглядывает в холодильник и, зевнув, объявляет, что дело сделано.
На ковре гостиной и половицах прихожей архипелаг из черных со ржавчиной пятен засохшей крови. Моей из щеки и крови Туссена из разбитого лба и смертельных пулевых ран.
Я тщательно переступаю и обхожу их, останавливаюсь посреди гостиной. Медленно поворачиваюсь вокруг оси, мысленно делю дом на квадраты, как рекомендуют Фарли и Леонард, и приступаю к настоящему обыску. Прохожу дюйм за дюймом, если надо, ложусь на брюхо, неловко заползаю под кровать. Откопав в кладовке стремянку и взобравшись на нее, простукиваю хлипкие плитки потолка, но в щелях нахожу только волокна уплотнителя и тайные залежи пыли. Тщательно осматриваю шкаф в спальне Туссена. Что я, собственно, ищу? Выставки модных ремней на вешалке и просвета, где одного недостает? Схему мужского туалета в «Макдоналдсе»? Сам не знаю.
Так или иначе – брюки, рубашки, комбинезоны, две пары сапог и больше ничего.
Пять процентов, по расчетам Элисон. Пять процентов.
Дверца рядом с кладовой ведет на бетонную лесенку без перил – спуск в полутемный подвал с единственной лампочкой, болтающейся на проводе. Рядом с большим остывшим котлом собачье место: матрасик, изжеванные резиновые игрушки, начисто вылизанная миска для еды и вторая, с лужицей мутной воды на донышке.
– Бедолага, – вслух говорю я, и он тут же появляется. Гудини, как по волшебству, возникает на верхней ступеньке. Башка всклокочена, желтые зубы оскалены, глаза навыкате, в белой шерсти серые колтуны.
И что прикажете делать? Я отыскиваю кусок бекона и мелко нарезаю его, а потом, пока Гудини ест, сижу за кухонным столом и представляю, будто Питер Зелл сидит напротив. Вот он снял и отложил очки, щурится над мелкой работой – пытается тщательно размельчить белую таблетку.
И тут громко хлопает входная дверь. Я, вскочив и опрокинув стул, слышу второй хлопок. Гудини выскакивает наверх, лает, и я бегу со всех ног через дом, распахиваю дверь и кричу: «Полиция!»
Никого. Тишина, белый газон, серые тучи.
Я кидаюсь к дороге, теряю равновесие и еле выправляюсь на бегу, проезжаю последние три фута как на лыжах. Снова ору: «Полиция!», сперва в один конец улицы, потом в другой. Задыхаюсь. Ушел. Кто-то был в доме, затаился на время обыска или заскочил и выбежал в поисках того же, что искал я. И сбежал.
– Чтоб тебя! – бурчу я и, развернувшись, рассматриваю снег и слякоть, пытаюсь отличить следы пришельца от своих. Большие снежные хлопья слетают на землю редко, словно заранее сговорились выступать по очереди. Сердце понемногу восстанавливает ритм.
Гудини на ступеньке вылизывает миску. Хочет еще.
Постойте-ка! Я, склонив голову, рассматриваю дом, дерево, газон.
– Постойте-ка!
Если пес живет в котельной, что в конуре?

* * * 

Ответ прост: таблетки. Таблетки и много чего еще.
Плотные конверты из оберточной бумаги с флаконами. В каждом несколько десятков таблеток по тридцать и шестьдесят миллиграммов, на каждой – название препарата или производителя. Большая часть – сульфат морфина. Но есть и другие: оксиконтин, дилаудид, лидокаин. Всего шесть толстых конвертов и сотни таблеток в каждом. Еще коробочка с маленькими листками белой кальки и коробочка с машинкой для раздавливания таблеток – такие продаются в аптеках. Еще коробка в мешке для покупок, внутри бумажный пакет из универмага и в нем курносый автоматический пистолет, стоящий по нынешним временам несколько тысяч долларов. Плюс пузырьки с темной жидкостью и несколько дюжин шприцев в хрустких пластиковых упаковках. Еще один бумажный пакет, а в нем наличные – толстая пачка стодолларовых купюр.
Две тысячи. Три тысячи. После пятой я прекращаю счет. Руки у меня дрожат, мешают считать, но там много.
Я хромаю к своей машине за новым мотком полицейской ленты и заново огораживаю участок, натягивая ленту как следует, туго и надежно. Гудини вместе со мной обегает дом, а потом стоит, поскуливая, у ног. Я не приглашаю его в «Импалу», но и не гоню, когда он запрыгивает в машину.

* * * 

– Даже не старайся, брат мой. Ни за что не поверишь! – Макгалли стоит у приоткрытого окна, в комнате висит тяжелый сладковатый запашок. – Представляешь, эти шутники в Хенникере гоняют, прицепив на буксир чемодан…
– Я уже слышал.
– О, – вздыхает он, – все испортил.
– Ты куришь марихуану?
– Ага, самую малость. Трудная выдалась неделька. Я застрелил парня, не забывай. А ты хочешь?
– Нет, спасибо.
Я рассказываю ему о находках в доме Туссена. Как обнаружил, что это еще не конец истории, далеко не конец. Он слушает со стеклянными глазами, временами глубоко затягивается тоненькой самокруткой. Выдувает дым в приоткрытое окно. Калверсона не видно. Стол Андреаса пуст: монитор компьютера развернут к стене, телефон выключен из розетки. Кажется, за этим столом годами никто не сидел.
– Значит, врал, паршивец, – заключает Макгалли. – Я сразу так и подумал. Торговал наркотиками, подсадил приятеля, а потом тот приятель покончил с собой.
– Ну, если не считать, что именно Зелл первым принес Туссену наркотик. Он украл врачебную печать у сестры.
– О, вот как? – Макгалли ухмыляется, скребет подбородок. – А постой-ка, знаешь что? Кому какое дело?
– Да, – говорю я, – верно подмечено.
– Ух ты! Эта шавка с места преступления?
– Возможно… – начинаю я, и Макгалли перебивает:
– Что возможно?
Я взволнованно расхаживаю по комнате, собачонка не отстает ни на шаг.
– Возможно, было вот как: Питер в июне приносит Туссену таблетки. Они подсаживаются, ловят кайф, потом Питер попадается и бросает, а Джей-Ти продолжает. Может, в какой-то момент он начал распродавать излишки и привык к деньгам, обзавелся клиентской базой. Поэтому ему пришлось искать нового поставщика.
– Да! – восклицает Макгалли, ударив кулаком по столу. – Может, это поставщик и подстроил тебе аварию, повозившись с цепями!
Взглянув на него, вижу, что он издевается. Я сажусь на свое место.
Без толку рассказывать Макгалли о хлопнувшей двери в доме на Боу-Бог-роуд. Он скажет, что у меня галлюцинации или что мне явился призрак, а я знаю, что в своем уме и это был не призрак. Кто-то хотел помешать мне найти таблетки, и это был не Туссен, потому что он мертв и лежит в морге.
Гудини обнюхивает стол Андреаса и устраивается вздремнуть под ним. У меня звонит мобильный.
– Алло, детектив Пэлас?
Это Наоми Эддс, она встревожена, и голос звучит неуверенно, по-детски.
– Да, это я. Привет.
Ловлю взгляд Макгалли и встаю из-за стола, отхожу к окну.
– Что случилось?
– Просто я… – В трубке треск помех, и сердце у меня замирает от страха, что связь пропала.
– Мисс Эддс?
– Я здесь. Просто я… Я подумала, что могу вам помочь в вашем расследовании.

2

– Добрый вечер, – здоровается она, и я отвечаю на приветствие, а потом мы секунду-другую стоим, уставившись друг на друга.
Наоми Эддс в ярком красном платье с цепочкой черных пуговиц на груди. Я наверняка выгляжу ужасно. Теперь жалею, что не переоделся, не сменил серый рабочий пиджак с синим галстуком на что-нибудь более приличествующее ужину с дамой. Но, по правде сказать, у меня все пиджаки серые, а все галстуки синие.
Эддс живет в районе Конкордского холма, к югу от дороги в аэропорт. Это новый квартал, где все улицы носят названия фруктов. Астероид остановил строительство на полдороге. Эддс живет на Ананасной, а все, что западнее Киви, осталось недостроенным: деревянные каркасы, похожие на выкопанные из земли скелеты динозавров, не докрытые черепицей крыши, разоренные вандалами помещения, новенькие кухоньки, откуда ободрали всю медь и латунь.
– Зайти не приглашаю, – говорит Наоми и выходит на крыльцо, накинув курточку на руку и нахлобучивая шляпку на лысую голову. Этой шляпы я на ней еще не видел: девичий вариант мужского фетра. – У меня беспорядок. Куда поедем?
– Вы сказали… – Она направляется к моей машине. Я иду следом, подскальзываясь на черном льду дорожки. – Вы сказали, что у вас есть относящаяся к делу информация. Относительно смерти Питера.
– Есть, – кивает она. – То есть я так думаю. Не информация – просто одна мысль. Что у вас с лицом?
– Долго рассказывать.
– Болит?
– Нет.
– Это хорошо.
Поврежденный глаз и вправду не беспокоил меня весь день, но стоило мне сказать «нет», как правую сторону лица пронзает острая боль, расходящаяся от глазницы. Словно в наказание за вранье. Я моргаю здоровым глазом, пережидаю приступ тошноты и обнаруживаю, что Наоми стоит у машины, как было принято в старые времена, ожидая, когда я открою ей дверцу. И я открываю, а к тому времени, как, обойдя машину, сажусь за руль, она уже тянется к встроенному компьютеру.
– Так что за мысль?
– Как он работает?
– Это просто компьютер. Можно отследить перемещения любого сотрудника полиции в конкретный момент.
– А что означает «НС»?
– Начальник смены. Что у вас за идея?
– Может, это вздор…
– Понятно…
Она смотрит за окно или на свое призрачное отражение в стекле.
– Нельзя ли обсудить это за ужином?
Эддс с ходу накладывает вето на «Сомерсет», так что нам остается выбирать из баров и пиратских фастфудов или ехать в «Панера». Я слыхал, что в Бостоне еще работает приличный ресторан, владелец которого откупился от контроля цен, и там до сих пор в ходу белые скатерти и прочее. Только вот, судя по рассказам, это удовольствие будет стоить всех денег, что у меня остались.
Поэтому мы с Наоми выбираем закусочную мистера Чоу и разглядываем друг друга поверх чашек с жасминовым чаем на крытом сальным пластиком столике.
– Как дела?
– Что?
– Извиняюсь. Как там говорится на жаргоне копов? – Она дразнит меня усмешкой. – На какой стадии расследование?
– Ну мы задержали подозреваемого.
– Правда? И как все прошло?
– Нормально.
Я мог бы рассказать ей больше, но не стану. Подозреваемый напал на меня, вооружившись моделью городской ратуши. Подозреваемый торговал наркотиками и либо снабжал ими потерпевшего, либо получал от него товар. Подозреваемый мертв. Мисс Эддс, кажется, и не хочет подробностей, тем более что нам подают заказ: привозят на тележке булочки, соусы, цыпленка с кешью. За окном вспыхивают розовым неоновые буквы «Чоу! Чоу!».
– Так что вы хотели мне сообщить?
– Знаете что?
– Что?
Так я и знал – она будет тянуть, откладывать, уклоняться. Мне почему-то кажется, что я уже хорошо ее знаю.
– Давайте еще часок.
– Часок?
– Хэнк, прошу тебя. Я действительно…
Она смотрит на меня чистыми, искренними глазами, на лице ни следа дразнящей усмешки. Мне все это страшно нравится: чистые глаза, бледные щеки, симметрия выбритой головы.
– Да, я звонила, хотела вам кое-что рассказать. Но, говоря по правде, я еще подумала, как хорошо бы просто поужинать с живым человеком. Понимаешь?
– Конечно.
– Понимаешь? Просто поговорить. Поужинать без разговоров о смерти.
– Конечно, – повторяю я.
– Насколько такое еще возможно. Хотелось бы попробовать.
– Конечно.
Она поднимает руку с тонким бледным запястьем, отстегивает серебряную пряжку ремешка и кладет часы на стол между нами.
– Один час нормальной жизни, договорились?
Я протягиваю руку и на мгновение накрываю ее ладонь.
– Договорились.

* * * 

Так мы и делаем. Сидим, едим довольно посредственные китайские блюда и болтаем о нормальных вещах. Вспоминаем мир, в котором выросли, странный старый мир прежних времен. Музыку, кино и телешоу, которые смотрели десять или пятнадцать лет назад. «’N Sync» и «Беверли-хиллс, 90210», «Реальный мир» и «Титаник».
Оказывается, Наоми Эддс родилась и выросла в мэрилендском поселке Гайтерсбург. В самом непримечательном штате Америки, по ее словам. Потом пару семестров проучилась в местном колледже, бросила учебу, чтобы стать певицей в «жуткой, но благонамеренной панк-группе», а потом, разобравшись, чего ей на самом деле хочется, переехала в Нью-Йорк. Закончила бакалавриат и защитилась на магистра.
Мне нравится ее слушать. В голосе девушки звучит музыка.
– Так чего же тебе на самом деле хотелось? Чем заняться?
– Поэзией, – она пьет чай. – Мне хотелось писать стихи, и не только для себя. Хотела писать хорошие стихи и публиковать их. Даже сейчас еще хочу.
– Шутишь?
– Нет, сэр. Так вот, я училась, перебралась в Нью-Йорк, подрабатывала официанткой, экономила каждый пенни. Питалась китайской лапшой. Все как положено. Да, я знаю, что ты думаешь.
– И что же?
– «А кончилось все тем, что она работает в страховой компании».
– Ничего подобного я не думал.
На самом деле я, наматывая толстую лапшу на палочки, думаю, что она из тех людей, какими я всегда восхищался. Ставит себе сложные цели и делает все возможное, чтобы их достичь. Я к тому, что это теперь легко заниматься тем, о чем всегда мечтал.
Минутная стрелка на часиках Наоми описывает полный круг, идет дальше. Тележка с едой опустела, только последние лапшинки и пакетики с соусом валяются у нас на тарелках, как пустые змеиные шкурки, а я рассказываю ей свою историю. Про отца-профессора и мать, работавшую в полицейском участке, как их убили, когда мне было двенадцать…
– Обоих убили? – спрашивает Наоми.
– Да. Да-да.
Не знаю, зачем я это рассказываю. Беру ложечку, ловлю чаинки в чашке, а Наоми молчит. Я нахожу взглядом официантку и указываю на пустую чашку.
Расскажешь такую историю про убитых родителей, и люди смотрят на тебя в упор, прямо в глаза. Вроде бы выражают сочувствие, хотя на самом деле пытаются заглянуть тебе в душу, увидеть оставшиеся на ней шрамы и пятна. Поэтому я много лет не рассказывал о себе новым знакомым. Я не поклонник людей, имеющих свое мнение обо всем на свете, и не поклонник людей, имеющих свое мнение обо мне.
Однако, к чести Наоми Эддс, она только говорит: «Ого!» Ее глаза не блестят восторгом сплетницы и не пытаются выразить «понимание». Всего лишь честный короткий выдох. Ого!
– Значит, родителей убили, и ты посвятил жизнь борьбе с преступностью? Как Бэтмен?
Я киваю и улыбаюсь ей, макаю последнюю булочку в лодочку с имбирно-луковым соусом.
– Как Бэтмен.
Официантка увозит пустую тележку, а мы продолжаем разговор под неоновыми вспышками, которые в конце концов гаснут. Дряхлые супруги Чоу, хозяева заведения, появляются в зале со швабрами на длинных ручках, прямо как в кино. Когда они поднимают стулья на все столики, кроме нашего, мы уходим.

* * * 

– Так вот, детектив Пэлас, тебе известно, что такое «оспоримое условие»?
– Нет, не известно.
– Ну это довольно интересно. А может, и нет. Суди сам.
Наоми устраивается поудобнее на складном шезлонге. Я бы еще раз извинился за скудную обстановку своей комнаты: просто полукруг пляжных кресел вокруг коробки из-под молока. Но я уже столько раз извинился, что Наоми велела мне перестать.
– В страховании жизни оспоримое условие означает, что, если человек умирает в пределах двух лет после получения полиса, компания должна расследовать причины смерти, прежде чем выплачивать страховку.
– Вот как? – говорю я. – И во многих полисах значится такое условие?
– О да, – говорит Наоми. – Во всех.
Я подливаю ей вина.
– И они выполняются?
– О да.
– Хм… – Я тереблю усы.
– Правду сказать, держателям мерримакских страховок повезло, – продолжает Наоми. – Многие более крупные компании полностью заморозили деятельность и прекратили выплаты. А в «Мерримак» говорят: «Да, вы можете получить деньги по нашему полису. Раз уж договор существует, астероид тут ни при чем». Думаю, большой босс в Омахо претендует на святость.
Входит Гудини, обнюхивает пол, подозрительно оглядывает Наоми и выскакивает за дверь. Я устроил ему место в ванной. Бросил на пол разрезанный спальный мешок и поставил миску для воды.
– Но компания настаивает на абсолютной уверенности в правомерности выплаты. Очень многие жульничают. Ведь это отличный способ обеспечить себя до самого конца, верно? Разыграть смерть матери, получить крупную страховку – и вперед, на Багамы. Поэтому сейчас у нас такая политика.
– Какая?
– Расследовать каждую претензию. Если условия можно оспорить, мы оспариваем.
Я замираю с бутылкой в руке. Пэлас, ты тупица, полный тупица!
Я так и вижу их босса Гомперса, бледного, с отвисшим подбородком. Вот он сидит в большом кресле, уверяя меня, что Зеллу ко времени смерти нечем было заняться. Никто не страховал свои жизни, не было данных для анализа, нечего вносить в таблицы. Значит, Зелл, как и вся контора, занимался расследованием подозрительных страховых претензий.
– Довольно жестокая политика, если вдуматься, – объясняет Наоми. – Ведь тем, кто не фальсифицировал страховой случай, у кого кто-то из близких действительно покончил с собой, приходилось ждать лишний месяц или два. Жестоко.
– Так-так, – поторапливаю я.
В голове всплывает видение – Питер с выпученными глазами в «Макдоналдсе». Ответ был перед носом с самого начала, с первого дня следствия. Первый же опрошенный свидетель выложил его к моим ногам.
– Я о чем подумала, – продолжает Наоми, и я снова обращаюсь в слух. – Я подумала, если Питер что-то обнаружил или был близок к тому… не знаю. Звучит глупо. Наткнулся на что-то, и это привело его к смерти?
– Совсем это не глупо.
Совсем не глупо. Мотив. Это дает мотив. Нет, Пэлас, ты полный тупица!
– Хорошо, – я присаживаюсь в шезлонг напротив Наоми. – Рассказывай подробно.
Она рассказывает о том, какие дела вел Питер. Чаще всего ему доставались полисы, где контракт заключал не человек, а организация. Например, компания страхует своего директора или главу правления, защищаясь от риска финансовой паники в случае смерти данного лица. Я сижу и слушаю, а потом обнаруживаю, что сидя мне трудно сосредоточиться. Из-за выпитого вина, позднего часа и потому что губы у Наоми красные, а голова словно светится в лунном луче. Поэтому я встаю и принимаюсь расхаживать по комнате, от маленького телевизора к кухонной двери. Наоми, запрокинув голову, с легкой усмешкой следит за мной.
– Ты поэтому такой стройный?
– И поэтому тоже, – киваю я. – Мне надо выяснить, над чем он работал.
– Хорошо.
– В его кабинетном компьютере… – я прикрываю глаза, вспоминая, – там не было ни входящих, ни активных файлов.
– Не было, – подтверждает Наоми. – Мы перестали пользоваться компьютерами. Вели дела на бумаге. Все это Гомперс выдумал. Или региональный офис, не знаю. В общем, к концу дня все, что ты наработал, отправлялось в шкаф для папок. А утром их разбирали.
– Папки числились за сотрудником?
– Как это понимать?
– Дела, над которыми работал Питер, будут сложены вместе?
– А-а. Знаешь, понятия не имею.
– Ясно, – говорю я и усмехаюсь. Щеки у меня разгорелись, глаза блестят. – Мне это нравится.
– Какой ты смешной, – замечает она с улыбкой, а мне все не верится, что она настоящая, что сидит у меня дома в потертом старом шезлонге, в красном платье с черными пуговками.
– Мне это действительно нравится. Может, я еще сменю профессию? Попытаю счастья в страховом бизнесе. У меня еще вся жизнь впереди, скажешь, нет?
Наоми не смеется. Она встает.
– Нет, ты не сменишь. Ты полисмен до мозга костей, Хэнк, – она смотрит мне прямо в лицо, а я чуть-чуть подаюсь вперед и встречаю ее взгляд. Вдруг ловлю себя на мысли, яростной и мучительной, что это в последний раз. Я никогда больше не влюблюсь. Это в последний раз.
– Падающий астероид застанет тебя с вытянутой вперед рукой и криком: «Стоять! Полиция!»
Не знаю, что на это сказать. Право, не знаю.
Я чуть наклоняюсь, а она вытягивает шею, и мы целуемся. Очень медленно, как будто все время мира принадлежит нам. На середине поцелуя мне под ноги лезет пес, тычется носом, и я тихонько отпихиваю его в сторону. Наоми обнимает меня за шею, ее пальцы прокрадываются за ворот рубашки. Закончив первый поцелуй, мы целуемся снова, сильно и торопливо, а когда отрываемся друг от друга, Наоми предлагает перейти в спальню. Я снова начинаю извиняться – у меня нет настоящей кровати, только матрас на полу. Не собрался купить. Она интересуется, сколько я здесь живу, и я отвечаю – пять лет.
– Ты, похоже, и не собирался покупать, – бормочет она, притягивая меня к себе.
– Наверно, ты права, – шепчу я и увлекаю ее на пол.

* * * 

Много позже, в темноте, когда веки начинают слипаться, я шепчу Наоми:
– Какие стихи?
– Виланеллы, – шепчет она в ответ, и я признаюсь, что не знаю этого слова.
– Виланелла – это стихотворение из девятнадцати строк, – ее дыхание щекочет мне шею. – Пять терцет из трех рифмованных строк каждая. Первая и последняя строки первой терцеты, чередуясь, становятся последней строкой каждой следующей терцеты.
– Понятно, – говорю я, не слишком вникая. Меня больше волнует электрическое прикосновение ее губ к моей шее.
– А заканчивается катреном: четыре рифмованных строки, где последние две строки снова повторяют первую и последнюю строку первой терцеты.
– О-о-о, – тяну я и добавляю: – Без примера не разобраться.
– Есть много очень хороших.
– Прочти мне свою.
Она смеется – легкий теплый выдох мне в ключицу.
– Я еще только первую пишу. И она не окончена.
– Только одну?
– Одну, но великую. До октября. Таков мой план.
– О-о-о…
Минуту мы лежим тихо.
– Вот, – говорит она. – Я прочту тебе знаменитую виланеллу.
– Не хочу знаменитую, хочу твою.
– Это Дилан Томас. Ты, может быть, уже слышал. В последнее время она часто появлялась в газетах.
– Стараюсь поменьше читать газет, – качаю головой я.
– Странный ты человек, детектив Пэлас.
– Мне это многие говорят.

* * * 

Поздно-поздно ночью я просыпаюсь и вижу Наоми в дверях. Она в одном белье, красное платье подняла над головой, собираясь надеть. Заметив мой взгляд, она без смущения улыбается и спокойно заканчивает одеваться. Даже в бледном свете из коридора я вижу, что на губах у нее не осталось помады. Она выглядит прекрасной и беззащитной, как новорожденное существо.
– Наоми?
– Да, Генри. – Она закрывает глаза. – Еще кое-что… – Открывает глаза. – Еще одно.
Я заслоняюсь ладонью от лунного света, всматриваюсь в нее. На груди у меня скомканное одеяло, ноги свешиваются за край матраса.
Она садится на постель в ногах, спиной ко мне.
– Наоми?
– Забудь.
Она коротко встряхивает головой, снова встает и заливает меня потоком слов в темноте:
– Генри, просто знай, что бы там ни было, как бы все ни кончилось – это было хорошо, по-настоящему, правильно.
– Да, конечно, – говорю я. – Да. Да.
– Хорошее. Настоящее. Правильное, и я этого не забуду. Ясно? Чем бы ни кончилось.
– Ясно, – говорю я.
Она склоняется надо мной, крепко целует в губы и уходит.

3

– Пэлас?
– Что? – Я сажусь, озираюсь. – Алло?
Я так привык просыпаться от звонка телефона и не сразу соображаю, что снилась мне не Элисон Кечнер, а Наоми Эддс, и еще я вспоминаю, что это был не сон. Наоми настоящая, она существует, я ищу ее взглядом, а ее нет. Шторы открыты, зимнее солнце набросало желтых прямоугольников на смятую постель. А в трубке орет женский голос:
– Вам известно, какое наказание сейчас предусмотрено для выдающих себя за государственного служащего?
О, боже, только не это! Фентон!
– Да, мэм, известно.
Кровь, пробирка с кровью. Хазен-роуд.
– Тем не менее я вам напомню.
– Доктор Фентон…
– Лицо, выдавшее себя за представителя государства, карается заключением на срок от десяти до двадцати пяти лет согласно статье шестой, предусматривающей автоматическое тюремное заключение до суда. Которого и не будет.
– Я знаю.
– То же наказание для препятствующих уголовному расследованию.
– Можно я объясню?
– Нет, спасибо. Если вас через двадцать минут не будет в морге, отправитесь в тюрьму.
Две минуты, чтобы одеться, и две минуты, чтобы снять и заменить повязку на глазу. Закрывая входную дверь, я оглядываюсь. Шезлонги. Пустая винная бутылка. Ни следа одежды Наоми: ни сумочки, ни пальто, ни отпечатков каблуков на коврике. Даже аромата духов не осталось.
Но это было. Закрываю глаза и чувствую след ее пальца, скользящего по коже от затылка к спине. Не сон.
Двадцать минут, сказала Фентон, а она не шутит. Я всю дорогу до больницы превышаю дозволенную скорость.

* * * 

Фентон точно такая же, как в прошлый раз, наедине с каталкой и медицинским оборудованием, в жестком холодном свете ламп. Стальные выдвижные ячейки с серыми ручками, странная и скорбная кладовая проклятых.
Увидев меня, она смотрит на часы и констатирует:
– Восемнадцать минут сорок пять секунд.
– Доктор Фентон, я надеюсь, вы… послушайте… – В моем голосе почему-то слезы. Не знаю, с чего бы. Я откашливаюсь. Пытаюсь подобрать удовлетворительное объяснение, объяснить, почему украл кровь и обманом подсунул ее на анализ. Как был уверен, что дело в наркотиках, как важно было проверить, являлся ли Питер Зелл наркоманом… но, конечно, это не имеет значения. Оказалось, все дело было в страховках, с самого начала только в страховках… а я так и таю под ее горящим взглядом и ослепительным светом. И еще здесь Питер, она достала тело из ячейки и выложила на холодную плиту стола. Мертвец смотрит прямо на лампы.
– Извините, – это все, что мне удается выдавить. – Я очень извиняюсь, доктор Фентон.
– Да, – ее лицо бесстрастно и неподвижно, как идеальные кружки очков. – Я тоже.
– Что?
– Я сказала, что тоже извиняюсь, и если вы надеетесь услышать это в третий раз, то глубоко ошибаетесь.
– Не понимаю…
Фентон оборачивается к каталке за одиноким листом бумаги.
– Вот результаты серологического теста, которые, как видите, вынудили меня пересмотреть мнение о данном деле.
– Каким образом? – Я слегка поеживаюсь от нервного напряжения.
– Этого человека убили.
Рот у меня против воли открывается, мысль тут же срывается с языка словами:
– Я так и знал! Господи, я сразу понял!
Фентон поправляет съехавшие с переносицы очки и читает по бумажке:
– Первое: алкоголь обнаружен не только в крови, но и в желудке. Это означает, что убитый много выпил за несколько часов до смерти.
– Да, я знаю, – говорю я.
Туссен при первом допросе показал: «Сходили на „Далекий белый блеск“. Выпили пива».
– Кроме того, – продолжает Фентон, – в крови присутствуют значительные количества препаратов ограниченного применения.
– Да, – киваю я и шагаю ближе. В голове гудит. – Морфин.
– Нет, – возражает Фентон и с любопытством поднимает на меня глаза. Она немного раздражена. – Не морфин. Ни следа каких-либо опиатов. В крови обнаружено химическое соединение, называемое «гамма-оксимасляная кислота».
Я через ее плечо заглядываю в бланк лаборатории: тонкий листок с таблицей, заполненной четким почерком с наклоном вправо.
– Простите, какая кислота?
– ГОМК.
– То есть наркотик насильников?
– Прекратите болтать, детектив, – сердится Фентон, натягивая чистые латексные перчатки. – Идите сюда, помогите перевернуть тело.
Мы подсовываем руки под спину и осторожно приподнимаем Питера Зелла. Переворачиваем его на живот. Теперь нам видна залившая спину бледность, расходящаяся от позвоночника. Фентон вставляет в глаз линзу, какой пользуются ювелиры, поправляет яркие до миражей в глазах лампы над столом для вскрытия и нацеливает их на неровный коричневый синяк, темнеющий на левой икре Зелла чуть выше лодыжки.
– Знакомо? – спрашивает она, и я присматриваюсь.
Я все думаю о ГОМК. Надо бы достать блокнот, все это записать. И обдумать. Наоми остановилась в дверях спальни, хотела что-то сказать, а потом передумала и сбежала. При воспоминании о ней меня пронизывает желание, такое сильное, что на миг подгибаются колени, и я наваливаюсь на стол, хватаюсь обеими руками за край.
Спокойно, Пэлас!
– Вот за что мне приходится извиняться, – невыразительно поясняет Фентон. – Поспешно определив этот случай как явное самоубийство, я не произвела тщательного анализа причин, способных вызвать кольцевидный кровоподтек на икре.
– Ясно. Значит… – Я замолкаю. Совершенно не понимаю, к чему она ведет.
– За несколько часов до того, как этот человек оказался там, где был вами найден, его оглушили и тащили за ногу.
Я, онемев, таращу на нее глаза.
– Тащили, возможно, в багажник автомобиля, – продолжает она, отложив листок на каталку. – Или перетаскивали туда, где повесили. Как уже говорилось, я существенно пересмотрела свое мнение об этом деле. Вопросы есть?
У меня только и есть что вопросы.
– А что с глазом?
– Что?
– Там тоже старые синяки. На скуле под правым глазом. Он, кажется, объяснял знакомым, что упал с лестницы. Такое возможно?
– Возможно, но маловероятно.
– А вы уверены, что в организме нет морфина? Что он не принимал его перед смертью?
– Уверена. И по меньшей мере три месяца до того.
Мне придется думать заново, с самого начала и до конца. Заново оценивать время событий, действия Туссена и Питера Зелла. То, что я оказался прав, предположив убийство, не радует и не наполняет меня самодовольством. Наоборот. Я в смятении, в печали и сомнениях. Как будто это меня сунули в багажник, это я в темноте ищу глазами полоску дневного света.
По дороге из морга я задерживаюсь у черной двери с крестом и обвожу символ пальцем, вспоминая, как многим людям в эти дни нужна поддержка. Часовенку пришлось закрыть, перебраться в более просторное помещение. Такие вот дела.

* * * 

На больничной стоянке у меня звонит телефон.
– Господи, Хэнк, ты куда пропал?
– Нико?
Ее плохо слышно, в трубке шум.
– Выслушай меня хорошенько, прошу.
Сильный гул, будто ветер врывается в открытое окно.
– Нико, ты на шоссе?
На стоянке слишком шумно. Я разворачиваюсь и возвращаюсь в вестибюль.
– Генри, слушай!
Ветер за ее спиной усиливается, я начинаю различать далекий угрожающий вой сирен, отдаленные крики, примешивающиеся к гулу и свисту ветра. Сирены не полицейские. Государственный кортеж? Не знаю, на чем сейчас ездят федералы.
– Нико, ты где?
– Я тебя не бросаю.
– Боже мой, о чем ты?
Голос у нее жесткий как сталь. Ее голос и не ее, словно сестра читает реплики по сценарию. Гул резко прерывается, слышно, как захлопывается дверь. Слышны бегущие шаги.
– Нико!
– Я вернусь. Я тебя не брошу.
Связь прерывается. Тишина.

* * * 

Я на ста двадцати пяти милях в час гоню всю дорогу до расположения Нью-Гэмпширской национальной гвардии, на ходу с приборной панели переключаю красный сигнал светофора на зеленый, выжигаю драгоценный бензин, как лесной пожар древесину.
Руль дрожит под руками, я на полную мощность ору себе: «Глупо, глупо, глупо!!!» Надо было ей сказать, почему я не сказал? Надо было рассказать дословно все, что я услышал от Элисон: что Дерек все время ей лгал, во что он впутался, куда собирался. Он связался с тайным обществом, власти считают его террористом, опасным преступником, и если она попытается вытащить его, то кончит так же. Я сжимаю кулак, колочу по баранке. Надо было ее убедить, что ради него не стоит жертвовать собой!
Я звоню на службу Элисон Кечнер и, конечно, не могу дозвониться. Повторяю звонок, телефон отказывает, и я со злостью зашвыриваю его на заднее сиденье.
Черт побери!
Теперь она затеяла какую-то глупость! Подставится под пули военной полиции, попадет за решетку за компанию со своим придурком.
Я со скрипом торможу перед входом в расположение нацгвардии. Как идиот, набрасываюсь на часового у ворот.
– Эй, простите, меня зовут Генри Пэлас, я детектив, и я думаю, здесь моя сестра.
Часовой молчит. Это не тот, которого я видел в прошлый раз.
– У вас сидит муж моей сестры, и я думаю, она тоже здесь. Я ее ищу.
Часовой равнодушно отвечает:
– В данный момент у нас нет заключенных.
– Что? Да, но… О, это вы? Алло?
Я размахиваю руками, машу обеими руками над головой, потому что увидел знакомое лицо. Та крепкая резервистка, которая охраняла камеру в мой прошлый визит к Дереку. Женщина в камуфляже, невозмутимо ожидавшая в коридоре, пока я пытался добиться от него толка.
– Эй, – зову я, – мне нужно повидать арестованного. Она шагает прямо к нам. Я наполовину высунулся из машины, припаркованной у проходной наискось, как попало, с работающим мотором.
– Простите? Здравствуйте. Мне нужно еще раз повидать заключенного. Извините, я без предупреждения. Это срочно. Я полицейский.
– Какого заключенного?
– Я детектив… – Я сбиваюсь на полуслове. – Что вы сказали?
Она наверняка знала, что я подъехал. Увидела машину на мониторе или еще где и вышла к воротам. От этой мысли почему-то становится холодно.
– Я сказала: какого заключенного?
Я молчу, переводя взгляд с резервистки на часового. Оба уставились на меня, оба касаются прикладов автоматов, которые висят у них на груди. «Что здесь творится?» – вот о чем я думаю. Нико здесь нет. Здесь не слышно ни сирен, ни тревожных криков. Только далекий треск винта: где-то на обширной территории садится или взлетает вертолет.
– Мужчина. Арестованный. Здесь был парень с дурацкими дредами, он был там… – я машу рукой в направлении гауптвахты. – В камере.
– Не знаю, о ком вы говорите, – отвечает часовой.
– Да, но вы-то знаете? – Я непонимающе смотрю на резервистку. – Вы там были.
Солдат, не сводя с меня глаз, медленно поднимает оружие. Его напарник у ворот – тоже, теперь двое целят в меня из автоматов, от живота прямо мне в грудь. И неважно, что я коп, а они американские солдаты, и всем нам положено поддерживать мир и порядок. Ничто на свете не помешает им пристрелить меня.
– Здесь не было никаких молодых людей.

* * * 

Едва я возвращаюсь в машину, звонит телефон, и я перегибаюсь к заднему сиденью, отчаянно нашаривая трубку.
– Нико? Алло?
– Эй, спокойней. Это Калверсон.
– О… – выдыхаю я. – Детектив…
– Слушай, ты, кажется, упоминал некую Наоми Эддс. По делу о повешенном?
Сердце у меня дергается и бьется в груди, как рыба на крючке.
– Да?
– Ее только что нашла Макконнелл в здании Уотервест. В страховом бюро.
– Что значит «Макконнелл нашла»?
– Я хочу сказать, она умерла. Заедешь посмотреть?

Часть четвертая
Скоро придется

Среда, 28 марта

Прямое восхождение 19 12 57.9
Склонение –34 40 37
Элонгация 83.7
Дельта 2.999 а. е.

1

Максимум, на что я способен сейчас, в узкой тесной кладовке с низким кафельным потолком и тремя рядами стальных шкафов, – сконцентрироваться на фактах. Это, что ни говори, и подобает младшему следователю, из вежливости вызванному на место преступления старшим коллегой.
Это не мое убийство – это убийство детектива Калверсона, поэтому я стою у самой двери полутемной комнатушки, чтобы не путаться под ногами у констебля Макконнелл. Она была моим свидетелем, но этот труп вне моей компетенции.
Итак. Потерпевшая – женщина европейской наружности от двадцати до тридцати лет, одета в зауженную коричневую шерстяную юбку, светло-коричневые балетки, черные чулки и накрахмаленную белую блузу с засученными рукавами. Множество особых примет: запястье обвивает татуировка розы в стиле арт-деко; на ушах многочисленные проколы, маленькая золотая кнопка в ноздре; голова выбрита. Легкий бронзовый пушок только начал отрастать. Тело в северо-восточном углу помещения. Признаков сексуального насилия нет, и вообще нет следов насилия, кроме пулевой раны, несомненно ставшей причиной смерти.
Единственная пулевая рана – на лбу, рваная дыра чуть правее и выше левого глаза потерпевшей.
– Ну хоть не самоповешение, – замечает объявившийся за моим плечом Денни Дотсет и хихикает. Усатый, с широкой ухмылкой, с кофе в бумажном стаканчике. – Бодрит, верно?
– Привет, Денни, – оборачивается Калверсон. – Заходи.
Дотсет обходит меня, в комнатушке становится тесно, от него пахнет кофе, от Калверсона трубочным табаком, в тусклых солнечных лучах плавают волокна ковра. У меня сводит живот и тошнота подступает к горлу.
Сосредоточься, детектив Пэлас! Спокойней.
Комната: узкий прямоугольник шесть на десять футов, без обстановки. Никакой мебели, кроме стальных шкафов для папок в три ярда. Свет немного мерцает – две длинные параллельные флуоресцентные трубки на пыльных подвесах. Потерпевшая привалилась к одному из шкафов – тому, который приоткрыт, – и умерла, стоя на коленях, запрокинув голову, открыв глаза. Предполагается, что она смотрела на убийцу, возможно, молила о пощаде.
Это я сделал. Подробности неизвестны, но это моя вина.
Спокойно, Пэлас. Сосредоточься.
Калверсон что-то тихо говорит Дотсету, тот кивает и хихикает. Макконнелл пишет в блокноте.
Брызги крови, вертикальный полумесяц на беленой стене за спиной у потерпевшей. Россыпь красных и розовых пятнышек в форме морской раковины. Калверсон и Дотсет рядом с ним опускаются на колени, бережно наклоняют вперед голову убитой и исследуют выходное отверстие. Пуля расколола тонкий фарфор черепа, вот здесь, между глазами, разорвала мозг и вырвалась наружу сзади. Так с виду. Фентон скажет наверняка. Я отворачиваюсь, смотрю в коридор. Трое сотрудников «Мерримака» теснятся в дальнем конце конторы, у входа в отдел. Они ловят мой взгляд, испуганно отступают, и я снова поворачиваюсь к кладовой.
– Ну вот, – рассуждает Калверсон. – Убийца входит отсюда. Жертва здесь…
Он встает, подходит ко мне – к дверям, и медленно возвращается к телу, соображая на ходу.
– Может, она искала что-то в шкафу? – спрашивает Макконнелл, и Калверсон кивает.
«Да, – не выдерживаю я, – да, она искала что-то в шкафу».
Дотсет прихлебывает кофе и удовлетворенно вздыхает. Калверсон продолжает:
– Убийца дает о себе знать, может быть, окликает ее. Жертва оборачивается.
Он играет роли за двоих. Поворачивает голову туда, сюда, повторяет, уточняя движения. Макконнелл все записывает, торопливо делает заметки в перекидном блокноте. Будущая великая сыщица.
– Убийца приближается, жертва отступает в угол… выстрел.
Калверсон, стоя в дверях, складывает пальцы пистолетиком и нажимает воображаемый курок, затем его палец повторяет траекторию пули через комнату, останавливаясь у самого входного отверстия, откуда настоящая пуля продолжила путь сквозь череп.
– Гм… – задумчиво произносит он.
Между тем Макконнелл заглядывает в шкаф.
– Пусто, – говорит она. – Вот с этой полки все вынесли.
Калверсон заглядывает проверить. Я остаюсь на месте.
– Так что решаем? – равнодушно интересуется Дотсет. – Старые обиды? Очередное «Торопись убить, пока сама не умерла»? Слыхали про парня, который повесился в своем бывшем классе?
– Слышал, – оглядывается на него Калверсон.
Я сосредотачиваюсь на жертве. Пулевое отверстие похоже на кратер в сфере черепа. Я хватаюсь за косяк, ловлю ртом воздух.
– Так вот, констебль, – начинает Калверсон, и Макконнелл отзывается:
– Да, сэр?
– Поговорите с этими клерками. – Он указывает большим пальцем в сторону конторы. – Затем обойдите все этажи здания, отсюда до самого низа.
– Да, сэр.
– Фью-фью-фью, – присвистывает Дотсет и зевает. – Полноценное следствие! Когда у нас – сколько там осталось? Шесть месяцев? Считайте, я впечатлен.
– Это все, малыш, – говорит Калверсон, и, поскольку он теперь стоит на коленях, осматривая ковер на предмет выброшенных гильз, я не сразу понимаю, что он обо мне. – При нем неловко халтурить.
В моей голове проигрывается немое кино: женщина ищет папку, тонкие пальцы перебирают корешки, вдруг за спиной щелкает, открываясь, дверь. Она оборачивается, округляет глаза. Бум!
– Управляющего пропустите, Макконнелл. Того, кто нас вызвал. С ним я сам поговорю.
Калверсон листает свою книжечку, что-то в ней ищет.
– Гомперс, – подсказываю я.
– Да, Гомперс, – кивает он. – Ты со мной?
– Да… – Я, осекшись, стискиваю зубы. – Нет.
– Пэлас?
Мне плохо. Ужас выдавливает воздух из легких, словно я проглотил надутый шар. С ядовитым газом. Сердце колотится в ребра, как отчаявшийся пленник бьется в бетонную дверь камеры.
– Нет. Спасибо.
– Ты в порядке, сынок?
Дотсет сторонится, словно опасаясь, что меня вытошнит ему на ботинки. Макконнелл, обойдя тело Наоми сзади, проводит пальцами по стене.
– Вам надо… – Я провожу ладонью по лбу, обнаруживаю, что лоб мокрый. В раненой глазнице бьется пульс. – Надо спросить Гомперса, что за папки были в этом шкафу.
– Конечно, – соглашается Калверсон.
– Нам нужны копии всего, что пропало из шкафа.
– Обязательно.
– Надо узнать, что пропало.
– О, смотрите, – обращает наше внимание Макконнелл. Она нашла пулю.
Пока она выковыривает пулю из стены за затылком Наоми, я поворачиваюсь и сбегаю. Спотыкаясь, пробегаю по коридору, вываливаюсь на лестницу, сбегаю через две ступеньки, пинком распахиваю дверь на улицу, тяжело дышу.
Бум!

* * * 

Все это, все… О чем я думал? Входишь в зеркальный лабиринт, гоняешься за уликами: ремень, записка, синяк, папка… одно за другим. Ты втягиваешься в игру с призраками, ты остаешься там, в зеркальном лабиринте, навсегда.
Я сижу за стойкой, потому что видеть не могу привычного столика. За ним мы обедали с Наоми Эддс. Она рассказывала мне о тайнах Питера Зелла, о его наркомании, о случайной мрачной шутке насчет самоубийства в «Макдоналдсе» на Мэйн-стрит.
Музыка, долетающая с кухни «Сомерсет», мне незнакома и не в моем вкусе. Ударные и электроника, множество пронзительных звуков, свиста, завываний.
Передо мной разложены тетрадки – шесть голубых прямоугольников в ряд. Как карты Таро. Я уже час пялюсь на их обложки без всякого интереса, не могу открыть, перечитать историю своего поражения. Зато от мыслей никуда не деться, факт за фактом волочатся через мозг, подобно угрюмым беженцам с узлами скарба на плечах.
Питер Зелл не покончил с собой. Его убили. Фентон это подтвердила.
Наоми Эддс тоже убили. Прострелили голову, когда она искала среди материалов ту страховку, о которой мы говорили накануне.
Она, прежде чем уйти, присела в ногах моей кровати. Она хотела что-то сказать, но передумала и ушла домой.
Зелл говорил ей про «Макдоналдс»: если бы собирался покончить с собой, сделал бы это там. Он и сестре то же самое говорил. И кому еще?
Пузырьки с шестьюдесятьюмиллиграммовыми таблетками сульфата морфина в пакете, спрятанном в конуре.
Я смутно отмечаю, что передо мной на стойке остывающая чашка кофе, смутно вижу экран подвешенного на кронштейне телевизора. Репортер стоит перед каким-то дворцом, возбужденно рассказывает о «небольшой конфронтации, меняющей характер кризиса».
Питер Зелл и Дж. Т. Туссен, детектив Андреас и Наоми Эддс.
– Ну-ну, милый, – говорит Руфь-Энн. Передник, дощечка для записи заказов, в другой руке зажата ручка кофейника.
– Что там за музыка? – спрашиваю я. – Где Морис?
– Ушел, – отвечает она. – У вас ужасный вид.
– Я знаю. Еще кофе, пожалуйста.
И еще моя сестренка. Пропала. Возможно, умерла, возможно, в тюрьме. Еще одна катастрофа, которую я не сумел предотвратить.
На экране дергающиеся кадры: за столом сидят мужчины в зеленой форме с золотыми эполетами, по виду из Южной Азии. Один сурово говорит в микрофон. Человек через две табуретки от меня злобно вскрикивает. Я оборачиваюсь к нему: полноватый мужчина средних лет в мотоциклетной куртке, с густыми усами и бородой. Он спрашивает, не возражаю ли я? Я пожимаю плечами, и он, взобравшись коленями на стойку, опасно балансируя, переключает канал.
Мой телефон вибрирует. Это Калверсон.
– Да, детектив?
– Ты как, Генри?
– А, – отзываюсь я, – нормально.
Вояки пропали с экрана, на их месте реклама – непристойно ухмыляющийся тип на фоне пирамиды консервов.
Калверсон перечисляет, что успели узнать. Теодор Гомперс сидел в кабинете с бутылкой, говорит, что услышал выстрел в 2:15. Однако, по его признанию, был сильно пьян и только через несколько минут пошел смотреть, что за шум, а потом еще довольно долго добирался до кладовой, где и нашел тело Наоми. В полицию он позвонил в 2:26.
– А другие сотрудники?
– Когда это случилось, никого не было, кроме Гомперса. У него сейчас работают три человека, и все были на перерыве. Обедали в «Барли-хаус».
– Не повезло.
– Да уж.
Я складываю тетради стопкой, разбираю и перекладываю в прямоугольник, устраиваю крепостную стену вокруг чашки с кофе. Калверсон собирается отдать пулю на баллистическую экспертизу. Есть зыбкий шанс – полшанса, как он говорит, – что пистолет куплен легально до «Акта», и мы сумеем установить владельца. Краем глаза я вижу, как бородач в мотоциклетной куртке подбирает яичный желток коркой. Тип из рекламы с презрением отбрасывает в угол консервные банки и демонстрирует вакуумную упаковку, насыпает миску клубники из блестящего пакетика. Макконнелл, продолжает Калверсон, обошла все здание Уотервест, все четыре офисных этажа. Половина помещений пустует, в остальных ничего особенного не видели и не слышали. Всем плевать. Старик охранник не заметил никого незнакомого, но есть еще два запасных выхода, один ведет прямо на черную лестницу, а камера наблюдения давно пропала.
Новые улики. Новые загадки. Новые факты.
Я таращусь на экран, где некто высыпает коробку черники в воронку и включает блендер. Мой сосед одобрительно присвистывает.
– А что с… – начинаю я и замираю. Сижу, обхватив голову руками.
Прямо сейчас, сию секунду, мне надо решить: уехать из города на север, в Мэйн, найти дом в бухте Каско-бэй, засесть там со служебным оружием и ждать, глядя в окно, или остаться здесь, продолжать работу над делом. Над моими делами.
– Пэлас? – окликает Калверсон.
– Папки, – я откашливаюсь. Сажусь прямо, затыкаю пальцем свободное ухо, отгораживаясь от телевизора, от мерзкой музыки. Тянусь к тетрадкам. – Что с папками?
– Ах да, папки, – повторяет за мной Калверсон. – Чрезвычайно услужливый мистер Гомперс говорит, что на этом фронте мы, метафорически выражаясь, увязли. Он только заглянул в шкаф и сразу сказал, что отсутствует около трех десятков дел, но, каких именно, вспомнить не может, и кто над ними работал, тоже. От компьютеров они отказались с января, а копий не существует.
– Не повезло, – вздыхаю я. Достаю ручку и записываю, все записываю.
– Завтра попробую отыскать друзей и родных нашей Эддс, сообщу печальное известие и выясню, не знают ли они чего.
– Этим займусь я, – говорю я.
– Да?
– Точно.
– Уверен?
– Я об этом позабочусь.
Я прячу телефон, собираю тетрадки, одну за другой запихиваю их в карман блейзера. Вопрос прежний: зачем? Зачем и кому это понадобилось? Почему именно теперь? Убийство, расчетливое и хладнокровное. Для какой цели, что надеялись выиграть? Сосед через два места от меня снова фыркает через губу, потому что рекламу прервали новостями: женщина в хиджабе бежит по пыльной рыночной площади. Ей явно очень страшно.
Сосед оборачивается, бросает на меня горестный взгляд, качает головой, словно говоря «Вы это видели?», и я чувствую, что он готов завязать разговор, ему нужно человеческое сочувствие, а мне некогда, мне не до разговоров. У меня работа.

* * * 

Дома я стягиваю одежду, в которой проходил весь день – побывал в морге, у нацгвардии, на месте преступления, – и задерживаюсь в спальне.
Вчера за полночь я проснулся в этой комнате, такой же темной, как сейчас, а Наоми стояла в подсвеченном луной дверном проеме, через голову натягивая красное платье.
Я хожу по темной спальне и думаю.
Она натянула платье и присела на матрас, начала говорить – хотела что-то сказать и перебила сама себя. Забудь!
Я медленно кружу по помещению. Гудини беспокойно и робко замер в дверях.
Наоми начала говорить, остановилась и сказала другое: что бы ни было, это было настоящее, хорошо и правильно. И еще сказала, что она этого не забудет, чем бы ни кончилось.
Я хожу по кругу, прищелкиваю пальцами, кусаю кончики усов. «По-настоящему, хорошо и правильно, чем бы ни кончилось» – вот что она сказала, а собиралась сказать что-то другое.
В тревожном сновидении пуля, пробившая череп Наоми, превращается в огненный шар, пронзающий хрупкую земную кору, разметающий осколки скал, вспарывающий океанское ложе и превращающий воду в гейзеры пара. Он уходит все глубже, пробивается вглубь, исчерпывая запас кинетической энергии, как пуля, идущая сквозь мозг, расталкивающая теплые комья серого вещества, разрывающая нервы, утягивая за собой мысли и жизнь, оставляя черноту.
Я просыпаюсь в залившем комнату желтом солнечном свете. Следующая стадия расследования уже наметилась в голове.
Пустяк, крошечная ложь, которой надо заняться.

2

Это не мое убийство – это убийство Калверсона, но я снова еду к зданию Уотервест, как животное, которое, став свидетелем кровавой сцены, снова возвращается к пережитому ужасу. Какой-то псих расхаживает кругами по Игл-сквер. На нем широкая парка, меховая шапка и старомодная доска-сэндвич с плакатом «НАС СЧИТАЮТ ДУРАКАМИ» огромными буквами, похожими на шрифт комиксов. Он к тому же звонит в колокольчик, словно Санта-Клаус из Армии спасения.
– Эй, – орет он, – ты знаешь, который час ?
Я втягиваю голову в плечи, отвожу глаза, толкаю дверь.
Старика-охранника нет на месте. Поднимаюсь на третий этаж, даже из вежливости не позвонив из вестибюля. Мистера Гомперса застаю за его ореховым столом.
– О! – Он потрясенно вскидывается и неуверенно привстает мне навстречу. – Я, гм, все выложил джентльменам еще вчера. О бедняжке Наоми.
– Да, – говорю я, отмечая, что он сменил маленькую рюмку на пинтовый бокал с джином. – Только не все.
– Что?
Внутри у меня неуютно, словно все органы удалили, отделили друг от друга и кое-как запихнули обратно. Я шлепаю ладонью по столу Гомперса и опираюсь на эту руку, нависнув над ним. Гомперс отшатывается, пряча от меня мясистую физиономию. Я представляю, как выгляжу: небрит, осунулся, мертвенно-белая повязка на глазу окружена темной припухлостью кровоподтека.
– Когда мы беседовали на прошлой неделе, вы сказали, что головная контора в Омахе только и думает, что о предотвращении мошенничества.
– Разве? Не помню, – бормочет он.
– Да? Тогда вот, – я бросаю на стол перед ним тетрадь. Он вздрагивает. – Читайте. Вы заявили, что ваша компания думает только о сохранении основного капитала. Что председатель совета директоров намерен купить себе путь на небеса. А вчера вы сказали детективу Калверсону, что дубликатов дел не существует.
– Да, мы, видите ли, перешли на ведение дел в бумаге, – выдавливает он. – Так удобнее.
Он смотрит не на меня, а на фотографию на столе, фото дочери, уехавшей в Новый Орлеан.
– У вас весь отдел занимался проверкой и перепроверкой, электронной базы не существовало, и вы будете меня уверять, что не делали дубликатов? Не хранили где-то вторых экземпляров дел?
– Ну… то есть… – Гомперс оглядывается на окно и снова на меня, собирается с духом. – То есть, извините, но…
Я выхватываю у него бокал и швыряю в оконную раму. Он разлетается осколками стекла и льдинок, джин заливает ковер. Гомперс таращится на меня, как рыба хватая губами воздух. Я представляю себе Наоми – ей всего-то и хотелось, что написать совершенную виланеллу – воображаю, как она носила этому человеку новые бутылки из магазинчика на углу, и вдруг хватаю его за ворот, поднимаю с места и тащу к себе через стол. Его синеватое горло дрожит у меня под пальцами.
– Вы в своем уме?
– Где копии?
– В Бостоне. В региональном отделении. На Стэйт-стрит. – Я совсем немного разжимаю пальцы. – Мы каждый вечер все копируем и пересылаем туда. Раз в сутки. Они хранятся в Бостоне. – Он жалобно, умоляюще повторяет: – Раз в сутки, понимаете?
Я отпускаю его, и Гомперс падает на место, жалко сутулится на стуле.
– Послушайте, констебль…
Я перебиваю:
– Я детектив!
– Детектив. Они под разными предлогами закрывают франшизы, одну за другой. Ищут предлоги. В Стамфорде. В Монпелье. Если и нас закроют, не знаю, что буду делать. У нас нет сбережений. В смысле у нас с женой… – Голос у него дрожит. – Мы не можем себе позволить…
Я смотрю на него.
– Если я позвоню в Бостон, скажу, что мне нужны последние копии, и объясню зачем, меня… – Он вздыхает, собирается с силами. Я все смотрю на него. – Я скажу: вы знаете, у нас документы пропали. Знаете ли, у нас сотрудницу убили…
Он смотрит на меня круглыми влажными глазами, упрашивает, как ребенок.
– Дайте уж мне здесь досидеть. Дайте досидеть до конца. Пожалуйста, дайте.
Он плачет, кривится, закрывая лицо ладонями. Это утомительно. Люди прикрываются астероидом, будто он оправдывает дурные поступки, жалость к себе, отчаяние и эгоизм. Все прячутся за хвостом кометы, как за маминой юбкой.
– Извините, мистер Гомперс, – я встаю, – но вам придется затребовать эти копии. Мне необходимо знать, какие дела пропали, и, в частности, я хочу услышать от вас, занимался ли какими-то из этих претензий Питер Зелл. Вы меня поняли?
– Понял. – Подтянувшись, он садится более или менее прямо, сморкается в носовой платок. – Я постараюсь.
– Не старайтесь, – говорю я, разворачиваясь к дверям. – У вас время до завтрашнего утра. Сделайте.

* * * 

Я медленно спускаюсь на первый этаж. Дрожу, потому что вся энергия ушла на Гомперса. А пока я его запугивал, небо решило просыпаться гадкой ледяной моросью, которая косо летит мне в лицо по дороге к машине.
Человек с плакатами на груди и на спине все расхаживает по площади в своей парке и меховой шапке и опять орет: «Ты знаешь, который час ?» Я отворачиваюсь, но на этот раз он загораживает мне дорогу. Он поднимает плакат «Нас считают дураками», заслоняясь от меня, как щитом центуриона, и я извиняюсь, но человек не двигается с места. Я узнаю в нем вчерашнего соседа по «Сомерсет», только уже без мотоциклетной куртки, зато с теми же нестрижеными усами, румяными щеками и горестным взглядом.
И он спрашивает:
– Ты ведь Пэлас, верно?
– Да. – Я слишком поздно понимаю, что происходит, и тянусь к наплечной кобуре, но мужчина уже отбросил плакат и тычет чем-то мне в ребра. Я опускаю взгляд и вижу пистолет. Короткий, черный, уродливый.
– Замри.
– Хорошо, – говорю я.
Морось хлещет нас обоих, намерзает на мостовой Игл-сквер. Люди жмутся к стенам, проходят в двух десятках шагов от нас, но все прячут лица от холода и дождя, смотрят себе под ноги. Ничего не замечают, и всем плевать.
– Ни слова!
– Молчу.
– Вот и хорошо.
Он тяжело дышит. На бороде и усах желтоватые пятна от сигарет. От него пахнет табаком.
– Где она? – шипит бородач.
Пистолет больно давит на ребра, задирается вверх, и я представляю, каким путем пройдет пуля, разрывая мягкие ткани, мускулы, стремясь к сердцу.
– Кто? – спрашиваю я.
Мне вспоминается отчаянный бросок Туссена к пепельнице. Элисон сказала, что на такое можно решиться только от отчаяния. Вот и этот, с рекламным плакатом, туда же: нападение на сотрудника полиции с применением огнестрельного оружия. От отчаяния. Ствол впивается мне в бок.
– Где она? – повторяет он.
– Кто – где?
– Нико.
О, господи! Нико… Пока мы так стоим, дождь усиливается. На мне даже пальто нет, только серый блейзер. Из-за мусорного бачка показывается крыса, шмыгает мимо нас, бежит через площадь в сторону Мэйн-стрит. Я провожаю ее взглядом, а мой противник облизывает губы.
– Я не знаю, где Нико, – говорю я ему.
– Знаешь-знаешь!
Он сильнее упирается в меня пистолетом. Вбивает его в тонкую ткань рубашки. Я так и чувствую, как у него чешется палец нажать курок, как энергия его возбуждения нагревает ствол. Я вспоминаю дыру в голове Наоми, чуть выше и правее левого глаза. Мне не хватает Наоми. Здесь так холодно, лицо мокрое. Шляпу я оставил в машине, вместе с собакой.
– Послушайте, пожалуйста, сэр, – начинаю я, повышая голос, чтобы перекрыть дробь дождя. – Я не знаю, где она. Сам ее ищу.
– Врешь.
– Это правда.
– Врешь!
– Кто вы такой?
– Пусть тебя это не волнует.
– Хорошо.
– Я ее друг, понял? – все-таки говорит он. – Друг Дерека.
– Ясно, – говорю я и пытаюсь припомнить все, что рассказала Элисон о Дереке Скиве и его нелепой организации: доклад Кэтчман, тайные базы на Луне. Бред отчаяния, но именно из-за него этот человек стоит передо мной, и, стоит ему чуть шевельнуть пальцем, я буду мертв.
– Где Дерек? – спрашиваю я.
– Ах ты подонок! – Злобно фыркнув, он свободной рукой бьет меня кулаком в висок.
Мир сразу теряет четкость, расплывается, и я складываюсь пополам, а он снова бьет, и рвота подступает к горлу, я отлетаю к стене, ударяюсь головой о кирпичную кладку. Пистолет тотчас догоняет меня, вонзается в ребра, а мир вращается, уплывает, дождь заливает мне наклейку на глазу и лицо, кровь из верхней губы сочится в рот, в голове грохочет пульс.
Он подбирается ко мне вплотную, громко шепчет в ухо:
– Дерек Скив мертв, сам знаешь, ведь это ты его убил.
– Я не… – Рот у меня наполняется кровью, я сплевываю. – Я не убивал.
– Да ладно, ты и убил. Очень ловко перерезал глотку.
– Даю вам слово, я не понимаю, о чем речь.
Впрочем, как это ни странно, когда мир понемногу замедляет вращение и усатое лицо обретает четкость вместе с холодной пустыней площади за ним, я начинаю понимать. Спроси меня кто, я бы, наверно, и сам сказал, что Скив мертв. Просто у меня не было времени об этом подумать. Господи, вот так проснешься однажды, а все умерли. Я отворачиваюсь, сплевываю темную струйку крови.
– Слушай, друг, – начинаю я, заставляя голос звучать ровно. – Даю слово. Нет, постой, посмотри-ка на меня. Посмотришь?
Он вскидывает голову, смотрит круглыми, перепуганными глазами, губы под темными усами дергаются, и на секунду мы превращаемся в карикатурных любовников, заглядывающих друг другу в глаза на холодной мокрой площади. Нас разделяет только ствол пистолета.
– Я не знаю, где Нико. Я не знаю, где Скив. Но я мог бы помочь, если бы знал то, что известно тебе.
Он задумывается, тревожный внутренний спор отражается в больших скорбных глазах, он тяжело дышит, приоткрыв рот. Потом внезапно и слишком громко заявляет:
– Лжешь. Ты знаешь. Нико говорила, что у ее брата есть план, тайный план полиции…
– Что?!
– Как вытащить оттуда Дерека…
– Что?
– Нико сказала, ее брат составил план: он добудет ей машину и…
– Не так быстро… постой.
Дробь дождя.
– А потом Дерека застрелили, а я еле выбрался, а когда выбрался, нигде ее не нашел.
– Я ничего об этом не знаю.
– А вот и знаешь!
Холодный металлический щелчок – он снимает предохранитель. Я дважды вскрикиваю, хлопаю в ладоши, и усатый выдыхает: «Эй!» – а с угла площади раздается яростный лай. Он оборачивается туда, я же, вскинув руку, с силой толкаю его в лицо, и он, пошатнувшись, приземляется на собственный зад.
– Дрянь! – доносится с земли.
Я, выхватив оружие, целюсь прямо в его толстое тулово, но внезапный толчок сбивает равновесие. Кругом темно, и лицо у меня мокрое, а в глазах опять двоится, так что я, должно быть, навожу прицел не туда, потому что пинок прилетает с другой стороны. Он вскидывает ноги и дает мне подножку, я опрокидываюсь, как опутанный веревками памятник. Перекатываюсь, отчаянно шарю глазами по площади. Пусто. Ни звука, кроме дождя.
– Чтоб тебя, – говорю я, садясь, достаю платок, прижимаю к губе. Гудини подбегает, скачет передо мной, ласково ворчит, и я, протянув руку, даю ему понюхать ладонь.
– Врет он, – говорю я песику. Зачем бы Нико выдумывать, будто я задумал штурм тюрьмы? И где бы она взяла машину?
Только вот у таких, как этот усатый, на вранье мозгов не хватает. Человек, способный поверить, будто власти Соединенных Штатов за последние пять лет успели втайне соорудить убежища на обратной стороне Луны, потратили такие средства ради страховки от шанса один к двумстам пятидесяти миллионам…
«Бред», – думаю я, кое-как поднимаясь с земли. Сестра слишком умна для такой чуши.
Я утираю рот рукавом и хромаю к машине.
В том-то и дело. Она действительно слишком умна для такой чуши.
– Хм, – произношу я. – Хм!

* * * 

Еще через час я в Кембридже, на грязноватой маленькой площади перед Гарвард-Ярдом. Компания бездомных оборванцев студенческого возраста барабанит, собравшись в кружок, а пара хиппи танцует. Кто-то продает с тележки дешевые книжки, женщина в лифчике балансирует на уницикле, жонглирует кеглями и распевает по-испански «Que sera sera». Дряхлая старуха в серебристом брючном костюме курит марихуану, через затяжку уступая самокрутку чернокожему в полевой солдатской форме. Парень из массачусетской военной полиции настороженно приглядывает за людьми, подняв зеркальные очки на рейнджерскую шляпу. Я киваю ему, как полисмен полисмену, но он не отвечает.
Перейдя Маунт-Обурн-стрит, я нахожу зеленый киоск с забитыми окнами. Понятия не имею, где работает Элисон Кечнер, а по старому номеру она не отвечает. Кроме этой кофейни, мне негде ее искать.
– Ого, – встречает меня бородатый Доктор Кофе в той же шляпе, – да это же старец-мститель!
– Простите? – Я щурюсь, оглядывая темный зальчик, где только я и этот парнишка. Он ухмыляется, воздев руки кверху.
– Шучу, друг. Такая у меня привычка. – Он протягивает обе руки ко мне, пальцы складывает пистолетиком. – Похоже, вам не помешает латте, дружище.
– Нет, спасибо. Мне нужна информация.
– Этого не держим. Только кофе.
Он быстро и ловко вставляет в машину конус съемного фильтра, снова его вытаскивает с легким щелчком, подсыпает молотого кофе, приминает.
– Я здесь был пару дней назад.
– Верю, – бросает он, не отрываясь от машины, – вам лучше знать.
Бумажные стаканчики все так же выстроены на прилавке, по одному на континент. Подходи и делай ставку. В «Северной Америке» всего два зернышка, в «Азии» горстка и в «Африке» горстка. Антарктида по-прежнему лидирует, стаканчик полон с верхом. Людям хочется в это верить. Что астероид просто канет в снег, погаснет, как свечка.
– Я был с женщиной. Примерно такого роста, рыжая. Хорошенькая.
Он кивает, подливает молока из коробки в металлический молочник.
– Точно, – он вставляет стержень взбивалки, включает, и молоко поднимается пеной. – Доктор Кофе все помнит.
– Вы ее знаете?
– Я с ней не знаком, но вижу часто.
– Ясно.
На минуту я сбиваюсь с мысли, завороженно слежу, как поднимается молочная пена, вместе с Доктором Кофе заглядываю в молочник. Он резким, птичьим движением выключает прибор за миг до того, как пена хлынет через край.
– Тадам!
– Мне нужно ей кое-что передать.
– Да ну? – поднимет бровь Доктор Кофе.
Я потираю тот бок, где под ребрами осталась ссадина от пистолетного ствола:
– Передайте ей, что здесь был Генри.
– Это можно.
– И скажите, что мне нужно с ней повидаться.
– Это тоже можно.
Он снимает с крючка белую керамическую чашечку и наполняет ее эспрессо, перемежая слоями молочной пены, которую добавляет ложечкой на длинной ручке. В его движениях заметен гений своего дела – такая в них тонкость и даже чувственность.
– Вы не всегда этим занимались, – говорю я. – Я имею в виду кофе.
– Не всегда, – он не отрывается от работы, держит чашку в сложенной лодочкой ладони и ловко играет ею, создавая узор из полосок кофе и светлой пены. – Я изучал прикладную математику, – чуть заметным наклоном головы он указывает в сторону Гарварда и поднимает сияющий взгляд, подавая мне латте с идеальным дубовым листком на поверхности. – Но знаете, как говорится? У этого дела нет будущего.
Он улыбается, и мне бы полагалось рассмеяться, но я не смеюсь. У меня болит глаз. У меня дергает болью разбитую губу.
– Так вы дадите ей знать? Что заходил Генри.
– Да, парень, я передам.
– И, пожалуйста, скажите ей… – А что? Почему бы и нет, что уж теперь? – Скажите, что Пэласу нужно узнать, что прикрывает эта жюль-верновская история с полетом на Луну. Скажите, я знаю, что это не просто так, и хочу понять, кто эти люди и чего они добиваются.
– Ух ты! Целое послание.
Я лезу за бумажником, но Доктор Кофе, дотянувшись через прилавок, останавливает мою руку.
– Нет-нет, – говорит он. – За счет заведения. Сказать по правде, друг, вид у вас нехорош.

3

Детектив обязан рассмотреть все версии, рассмотреть и взвесить все возможные варианты событий, которые могли привести к преступлению, и выбрать наиболее вероятный, который, возможно, окажется истинным.
Наоми убили, когда она искала дела о страховках, которыми занимался Питер. Так как знала, что меня они интересуют, и хотела помочь. Наоми убили, когда она искала папки, чтобы перепрятать. Ее кто-то застрелил. Незнакомец? Сообщник? Друг?
Час пути от Кембриджа до Конкорда, час на пустом шоссе с дорожными знаками, исковерканными вандалами, и робко остановившимся у развязки с Северной Девяносто третьей оленем. Я вспоминаю Наоми в дверях моей спальни в ночь на понедельник. Чем дольше вспоминаю, тем сильнее уверяюсь: то, что она хотела сказать – начала и раздумала, – была не просто сентиментальная или пустая фраза. Она думала о чем-то, связанном с ходом следствия.
Но станешь ли застывать в лунном свете с платьем над головой и заговаривать об «еще одном», если речь о спорных претензиях и страховой выгоде?
Она думал о чем-то другом, и я никогда не узнаю, о чем. А хотел бы.
Обычно я паркуюсь на служебной стоянке и прохожу в кабинет через заднюю дверь, которая выводит в гараж. Но сегодня я почему-то обошел здание спереди и воспользовался парадным входом, в который впервые вошел года в четыре, а может быть, в пять. Я здороваюсь с Мириам, сидящей на месте, где когда-то работала мать, и поднимаюсь наверх, чтобы позвонить родным Наоми Эддс.
Только вот, поднявшись, обнаруживаю, что стационарный телефон не работает.
Ни гудка, ничего. Мертвая пластмасса. Я прослеживаю провод до розетки и обратно к столу, несколько раз щелкаю переключателем. Прикусив губу, осматриваю помещение. Все как всегда: столы на местах, груды бумаг, шкафы с папками, обертки от сэндвичей, банки от содовой, косой луч зимнего света в окно. Перехожу к столу Калверсона, поднимаю трубку. То же самое – ни гудка, ни шума в трубке. Бережно опускаю трубку на рычаг.
– Новая хрень? – говорит детектив Макгалли, появляясь в дверях. Руки сложены на груди, рукава свитера засучены, в углу рта сигара. – Так?
– Ну, – признаю я, – телефон не работает.
– Верхушка айсберга, – бурчит он, вытаскивая из брючного кармана коробок. – Что-то затевается, новичок!
Я отмахиваюсь, но он серьезен, смертельно серьезен, – сколько его знаю, ни разу не видел на лице Макгалли подобного выражения. Я выдвигаю стул Андреаса, пробую его телефон. Ни звука – только слышно, как шумят «ежики» у кофейного автомата через две комнаты от нас. Гомонят и хохочут.
– Так я говорю… слушай!..
Где-то хлопает дверь, по коридору пробегают в оба конца.
– Я сегодня с утра столкнулся с шефом, – сообщает Макгалли, проходя и прислоняясь к стене у батареи. – Говорю ему, как всегда: «Привет, задница!» – а он проходит мимо, будто я невидимка.
– Ха…
– А сейчас там какое-то совещание. У Ордлера. Шеф, начальник финансового, связисты. Плюс шайка незнакомых, – он попыхивает сигарой, – в больших темных очках.
– В темных очках?
– Да, – повторяет Макгалли, – в темных очках.
Он как будто на что-то намекает, но я не улавливаю намека, да и слушаю вполуха. На затылке у меня наливается шишка, на том месте, которым я недавно ударился о кирпичную стену.
– Запомни мои слова, малыш! – Макгалли тычет в меня нераскуренной сигарой, торжественным жестом обводит ею комнату. – Какая-то херня затевается.

* * * 

В вестибюле главного отделения конкордской публичной библиотеки аккуратная выставка классики: величайшие хиты западного канона сложены в красивую пирамидку. Фундаментом служат «Одиссея» и «Илиада», Эсхил и Вергилий, вторым рядом идут Шекспир с Чосером. Чем выше, тем ближе к современности, вплоть до «Фиесты» в качестве замкового камня. Давать выставке название не сочли нужным, но идея ясна: что прочитать перед смертью. Кто-то, возможно тот самый шутник, что подбирал для музыкального автомата песенник о конце света, подсунул между «Миддлмарч» и «Оливером Твистом» издание «На берегу» в бумажной обложке. Я его вынимаю, отношу в «фантастику» и ставлю на место, а уж потом спускаюсь в подвал, в отдел справочной литературы.
«Вот так, наверное, выглядела работа полицейского в доцифровую эпоху», – думаю я, с удовольствием копаясь в толстых телефонных справочниках пригородных поселений Мэриленда. Похлопываю их по корешкам, пробегаю пальцами по колонкам имен, листаю тонкие как калька страницы. Будут ли полицейские после, я не знаю. Нет, не будет их! Может, рано или поздно появятся, но далеко не сразу.
В Гайтерсбурге штата Мэриленд числятся три Эддс. Я тщательно переписываю номера в тетрадку и возвращаюсь в вестибюль, миную Шекспира с Джоном Мильтоном и выхожу к старомодной телефонной будке у парадного входа. К ней очередь. Десять минут я жду, разглядывая высокие окна в стиле модерн, радуя взгляд тонким сплетением ветвей маленького серого вяза, растущего у дверей. Потом захожу, перевожу дыхание и принимаюсь крутить диск.
Рон и Эмили Эддс, Мэриленд-авеню. Ни ответа, ни автоответчика.
Мария Эддс, Отумн-хилл-плейс. Она отвечает, но, во-первых, голос совсем детский, во-вторых, говорит только по-испански. Я извиняюсь и вешаю трубку.
С неба опять моросит. Набираю последний номер и, пережидая гудки, смотрю, как на одиноком овальном листке на самом кончике кривой ветви собираются дождевые капли.
– Алло?
– Уильям Эддс?
– Билл. Кто говорит?
Я стискиваю зубы. Я зажимаю ладонью лоб. В животе тугой черный узел.
– Сэр, Наоми Эддс – ваша родственница?
Долгая мучительная пауза. Это ее отец.
– Сэр? – зову наконец я.
– Кто говорит? – Теперь голос звучит сухо, холодно, официально.
– Я – детектив Генри Пэлас, – отвечаю я. – Из полиции Конкорда в Нью-Гэмпшире.
Он вешает трубку. Лист вяза, за которым я следил, пропал. Поискав глазами, я нахожу его на земле – черная клякса в серой слякоти газона. Перезваниваю Биллу Эддсу, но тот не отвечает.
У телефонной будки стоит суетливая старая дама с проволочной магазинной тележкой. Я поднимаю палец, извиняюсь улыбкой и звоню Биллу Эддсу в третий раз, уже не удивляясь отсутствию ответа, а потом связь вдруг вовсе прерывается. Отец Наоми выдернул провод из розетки в кухне или гостиной, убрал телефон в шкаф, как убирают вещь, которая больше не понадобится.
– Простите, мэм, – говорю я, придерживая дверь старушке с тележкой. Она спрашивает: «Что у вас с лицом?» – но я не отвечаю. Ухожу из библиотеки, жую кончик уса, держусь рукой за сердце, зажимаю его ладонью, чтобы не выскочило. Это надо же, как спешит! Это надо же – просто вскачь! И я бегу по мокрому газону к своей машине.

* * * 

Конкорд – маленький город, шестьдесят квадратных миль со всеми пригородами. Доехать от центра до больницы, когда на дорогах пусто, – десять минут. Времени не хватает, чтобы во всем разобраться, но достаточно, чтобы почувствовать: разберусь, уже зацепился, я раскрою это убийство. Эти два убийства одного убийцы.
Вот я уже на перекрестке Лэнгли-паркуэй и Девятого проезда. Надо мной больница, как детская модель замка на холме – в окружении пристроек, автостоянок, офисных и лабораторных флигелей. Новое крыло не достроено и никогда не будет достроено. Штабеля балок, стеклянные панели, леса, затянутые брезентом.
Я заезжаю на стоянку, сижу в машине, барабаня пальцами по рулю.
Билл Эддс неслучайно отреагировал так, как отреагировал, и причина мне известна.
Отсюда вытекает второй факт, а за ним тянется третий.
Это как войти в темную комнату и увидеть слабую полоску света под дверью на противоположной стене. Открываешь дверь – она ведет в следующую комнату, где чуть лучше видно, в стене напротив опять дверь, и под ней тоже свет. Так и идешь вперед, комната за комнатой, и в каждой все яснее.
Над главным входом ряд круглых лампочек. В прошлый раз, когда я здесь был, все горели, теперь две темные. Вот и всюду так. Мир распадается по частям, одна часть загнивает скорее, другая медленнее, все дрожит и рушится заранее. Ужас близящейся катастрофы сам по себе катастрофа. Самая малая смерть не проходит даром.
Сегодня за изогнутой конторкой в вестибюле нет волонтеров, только на кушетке сидит семья, тревожно жмутся друг к другу мама, папа и малыш. Все оборачиваются ко мне, будто ждут плохих новостей. Я виновато киваю им и останавливаюсь, осматриваюсь, вспоминая, где тут лифт В.
Мимо спешит медсестра в комбинезоне, вскрикивает: «Ах, ты!..» и поворачивает обратно.
Кажется, я вспомнил, куда мне надо, и делаю два шага, но тут в заклеенном глазу взрывается острая боль. Ахнув, я вскидываю руку, будто стряхиваю ее – некогда!
Болит, потому что, как говорила доктор Вилтон, обматывая мне бинтом голову: «нехватка обезболивающих препаратов».
Факты связываются друг с другом, освещаются в сознании и складываются в картинку, как созвездие. Но радости нет, никакого удовольствия, потому что лицо болит, и бок болит там, где в него врезался пистолет, и затылок, ушибленный о стену. Я думаю: «Пэлас, ты тупица!» – потому что, если бы мне вернуться в прошлое, четче увидеть происходящее, скорее разобраться, я раскрыл бы дело Зелла и не было бы дела Эддс. Наоми не умерла бы.
Раскрываются двери лифта. Я захожу.
В кабинке никого нет, только я – высокий и спокойный одноглазый полицейский, бегающий пальцами по кнопкам, как слепой по шрифту Брайля, в попытке вычитать ответ.
Я катаюсь несколько раз вверх и вниз.
– Где? – спрашиваю себя я. – Где это можно спрятать?
Потому что где-то в этом здании есть место вроде собачьей конуры Туссена. Там прячут товар на продажу и неправедные доходы. Но в больнице столько разных закоулков! Кладовые и перевязочные, кабинеты и холлы – тем более в такой взбаламученной, урезанной, застывшей посреди ремонта больнице. Мест сколько угодно.
Наконец я сдаюсь, выхожу в подвал и нахожу кабинет доктора Фентон за моргом. Маленькое безупречно чистое помещение, украшенное живыми цветами, семейными снимками и плакатом Михаила Барышникова. «Большой балет, 1973». Фентон при виде меня неприятно удивлена. Так удивляются садовому паразиту или, скажем, еноту, от которого вроде бы уже избавились.
– Что?
Я рассказываю, что мне нужно, и спрашиваю, сколько времени это обычно занимает. Она морщится, словно это слово уже ничего не значит:
– Обычно?
– Да, обычно.
– Обычно от десяти дней до трех недель, – говорит она, – хотя, учитывая, кто теперь работает на Хазен-драйв, скорее от четырех до шести недель.
– Так… ясно… а вы не могли бы сделать это к утру? – спрашиваю я и жду презрительного хохота. Собираюсь с мыслями, готовый упрашивать.
Но Фентон снимает очки, поднимается и заботливо оглядывает меня.
– Почему вы так стараетесь раскрыть это дело?
– Как же… – Я развожу руками. – Потому что оно не раскрыто.
– Понятно, – и она говорит, что все сделает, если я пообещаю никогда ей не звонить и не показываться на глаза.
А, возвращаясь к лифту, я нахожу и место, которое искал. Нахожу и ахаю, открыв рот. Буквально ахаю и говорю: «Господи боже!» Мой голос эхом отдается в бетонном подвале, я поворачиваю обратно, бегу к Фентон еще с одной просьбой.

* * * 

Мобильный у меня не работает. Ни одной палки. И сервис отказал. С каждым днем все хуже.
Я мысленно представляю, как заброшенные вышки связи медленно кренятся, а потом и падают, увлекая за собой провисшие мертвые провода.
Я возвращаюсь к библиотеке, кварталы так и мелькают за окном машины. Жду в очереди к телефону и, дождавшись, звоню на дом констеблю Макконнелл.
– О, привет, Пэлас, – говорит она. – Вы наверху работаете? Не хотите мне рассказать, что происходит в мире? Что затевает начальство?
– Не знаю.
Таинственные личности в темных очках, слова Макгалли. Какая-то херня затевается…
– Мне нужна помощь, констебль. У вас есть какая-нибудь одежда, кроме брюк?
– Что-что?
Макконнелл записывает, что от нее требуется, где с ней утром встретится доктор Фентон. У будки собирается очередь. Старушка с магазинной тележкой вернулась и приветственно машет мне рукой. За ее спиной маятся в ожидании похожий на бизнесмена тип в коричневом костюме, с портфелем, и мать с девочками-близняшками. Я сквозь стекло показываю значок и пригибаюсь, поудобнее устраиваясь в тесной деревянной кабинке.
Дозваниваюсь по служебному до детектива Калверсона и сообщаю ему, что раскрыл дело.
– С висельником?
– Да, и твое тоже. С Эддс.
– Что?
– Твое тоже, – повторяю я. – Тот же убийца.
Я быстро объясняю. Он долго молчит, в рубке слышно только радио, а потом говорит, что я хорошо поработал.
– Да.
Он произносит те же слова, которые я на прошлой неделе сказал Макконнелл: «Ты когда-нибудь станешь великим сыщиком».
– Ага, – говорю я, – еще бы.
– Вернешься в участок?
– Нет, – говорю я, – не сегодня.
– И хорошо, – говорит он. – Не возвращайся.

4

Даже на самом спокойном, с точки зрения полиции, участке бывают случаи насилия. Кого-то без особых причин среди бела дня убивают на шумной улице или на стоянке машин.
На похоронах моей матери собралась вся полиция Конкорда, и все встали, когда внесли ее гроб. Четырнадцать старших чинов и восемьдесят шесть рядовых в форме застыли статуями, отдавая честь. Ребекка Форман, представитель службы по связи с общественностью, крепкая дама средних лет с сединой в волосах и семьюдесятью четырьмя годами за плечами, разрыдалась, и ее проводили из зала. Не встал только профессор Темпл Пэлас, мой отец. Он понуро просидел на скамье всю короткую службу, смотрел тусклым взглядом прямо перед собой, как смотрят, ожидая автобуса. По сторонам от него стояли двенадцатилетний сын и шестилетняя дочь. Он сидел, привалившись к моему бедру, скорее ошеломленный, чем пораженный горем, и сразу было видно – мне было видно, – что он этого не переживет.
Задним числом я уверен, что отца-профессора поразил не только сам факт смерти, но и его ирония. Жену, которая пять дней в неделю с девяти до пяти сидела за пуленепробиваемым стеклом в здании полиции, убил выстрелом в сердце вор, орудовавший в субботу на парковочной площадке универмага.
Просто чтобы вы имели представление, каким низким был в то время уровень преступности в Конкорде: согласно архивам ФБР, в 1997 году убили лишь одного человека – мою мать. То есть задним числом шансы матери быть убитой в Конкорде можно оценить как один к сорока тысячам.
Но так все и устроено. Неважно, каков шанс на событие, рано или поздно он выпадает, иначе его бы вовсе не было. Была бы нулевая вероятность.
После похорон отец заглянул на кухню. Глаза за очками казались больными, растерянными. «Ну, – сказал он своим детям, – как же у нас будет с ужином?» Он имел в виду не только этот вечер, а всегда. Я неуверенно улыбнулся Нико. Тикали часы на стене. Я знал, что он не переживет.
Профессор Пэлас спал на диване – не в силах был смириться с тем, что матери нет в кровати, не решался разобрать шкаф с ее вещами. Все это сделал я. Запаковал ее платья.
Еще долго я болтался вокруг здания полиции, просил молодых детективов, занимавшихся расследованием, сообщить как идут дела. Калверсон рассказывал: он позвал меня посмотреть, как снимают следы, когда обнаружили опознанную свидетелем машину – серебристую «Тойоту-терсел», брошенную преступником в Монпелье. Когда убийцу задержали, детектив Калверсон заехал к нам домой, разложил бумаги на кухонном столе и вместе со мной прошел весь ход расследования, всю цепь улик. Он мне все показал, кроме фотографии трупа.
– Спасибо, сэр, – сказал я тогда.
Отец, прислонившийся к косяку кухонной двери, бледный и измученный, тоже пробубнил «спасибо». Мне запомнилось, будто Калверсон ответил: «Я просто делаю свою работу», – но сомнительно, чтобы он в самом деле выдал такую затертую фразу. Воспоминания путаются, то было трудное время.
Десятого июня того же года тело отца нашли в кабинете – он повесился на шнуре от жалюзи.
Надо было рассказать Наоми все про родителей. Всю правду. А я не сказал, а теперь, когда она умерла, и не расскажу никогда.

5

Прекрасное утро. Даже обидно почему-то: слишком уж внезапно кончилась зима и началась весна. Ручейки талой воды. Зелень, пробивающаяся из-под сходящего снега на поле под окном моей кухни. С точки зрения полиции, это сулит сложности. На общественные настроения такая смена времен года действует как черная магия. Ведь это рассвет нашей последней весны. Следует ожидать вспышек отчаяния, новых волн тревоги, ужаса и горестных ожиданий.
Фентон сказала, что, если получится, позвонит мне в девять часов. Сейчас 8:45.
Мне, в сущности, не нужен ее доклад. В смысле мне не нужно доказательств. Я прав и знаю, что прав. Знаю, что своего добился. Но Фентон работает не зря, пригодится в суде.
Я слежу за идеально белым облачком, плывущим в небесной синеве, и тут, слава Богу, звонит телефон. Я хватаю трубку.
– Алло? – Нет ответа. – Фентон?
Долгое молчание, шорох глубокого вздоха, и я затаиваю дыхание. Это он. Убийца. Он знает. Он со мной играет. Это надо же!
– Алло? – повторяю я.
– Надеюсь, вы счастливы, констебль… то есть детектив. – В трубке шумно откашливаются, звенят льдинки в стакане джина, и я, подняв глаза к потолку, выдыхаю:
– Мистер Гомперс, вы не вовремя.
– Я нашел страховки, – продолжает он, словно не услышал. – Таинственные страховые претензии, которые вы просили найти. Я нашел.
– Сэр… – однако он и не думает замолкать, ведь я сам дал ему сроку двадцать четыре часа. Вот он и отчитывается, поганец несчастный. Нельзя же просто повесить трубку.
– Ясно, – говорю я.
– Я обратился в отдел дубликатов, запросил список дел. Только одно помечено именем Зелла. Вас оно интересовало, так?
– Совершенно верно.
Он с пьяным сарказмом тянет:
– Надеюсь. Потому что теперь будет как я говорил. Именно как я говорил.
Я смотрю на часы. 8:59. То, что собирается сказать Гомперс, больше не имеет значения. Да и никогда не имело. Дело было не в страховом мошенничестве.
– Сижу я это в Бостоне, в конференц-зале, роюсь в дубликатах, и тут вваливается не кто иной, как Марвин Кессел. Знаете такого?
– Нет, сэр. Я благодарен вам за помощь, мистер Гомперс.
Дело было не в страховом мошенничестве. Совсем не в нем.
– Марвин Кессел, к вашему сведению, помощник управляющего региональным отделением Атлантического побережья и Северо-Востока. И он весьма заинтересовался, что за чертовщина происходит в Конкорде. Вот. Теперь ему известно, и в Омахе известно, что у нас пропадают дела и происходят самоубийства. Все это у нас.
Тон у него, как у моего отца. «Потому что это Конкорд!»
– Так что теперь я лишусь работы вместе со всем нашим филиалом. Они тоже останутся без работы! Всех вышвырнут на улицу. Так что, надеюсь, у вас есть чем писать, детектив, потому что у меня для вас информация.
Я беру ручку, и Гомперс мне все излагает. Ко времени смерти Питер работал над претензией, поданной миссис В. Р. Джонс, директором института «Новые горизонты», некоммерческой организации в штате Нью-Гэмпшир. Его главное отделение находится в Нью-Касле, что на побережье, близ Портсмута. Институт застраховал исполнительного директора мистера Бернарда Тэлли, а тот покончил с собой в марте, так что «Мерримак, жизнь и пожары» занималось расследованием страхового случая.
Я по старой привычке записываю все, хотя это неважно, совершено неважно.
Гомперс замолкает. Я благодарю и смотрю на часы. 9:02, в любую минуту может позвонить Фентон с нужным мне подтверждением, и я сяду в машину, чтобы отправиться за убийцей.
– Мистер Гомперс, я ценю вашу жертву. Но идет следствие по убийству. Это важно.
– Вы не представляете, молодой человек, – говорит он. – Вы не представляете, как это важно!
Он вешает трубку, а я готов ему перезвонить. Богом клянусь, несмотря ни на что, я готов встать и поехать к нему. Потому что он не… он не переживет.
Но тут звонит стационарный телефон, и я снова хватаю трубку. И слышу голос Фентон:
– Итак, детектив, как вы узнали?
Я перевожу дыхание, закрываю глаза и секунду или две слушаю стук собственного сердца.
– Пэлас? Вы слушаете?
– Слушаю, – медленно отзываюсь я. – Пожалуйста, опишите, что именно вы нашли.
– Ну, конечно, с удовольствием. А потом вы как-нибудь угостите меня бифштексом.
– Да-да, – тороплюсь я, открываю глаза и вглядываюсь в сияющее синее небо за кухонным окном. – Вы только скажите, что нашли!
– Вы псих, – ворчит она. – Масс-спектроскопия крови Наоми Эддс показала присутствие сульфата морфина.
– Ясно, – говорю я.
– Вы не удивлены?
– Нет, мэм, – говорю я. Нет, я не удивлен.
Причина смерти не изменилась. Тяжелая черепно-мозговая травма от огнестрельного ранения в середину лба. Однако жертва нападения в период от шести до восьми часов перед смертью принимала производные морфина. Я совсем не удивлен.
Я снова закрываю глаза и вижу Наоми, уходящую из моего дома в красном платье, чтобы среди ночи попасть к себе и набраться кайфа. Наверно, у нее кончалась заначка и она тревожилась, потому что ее поставщик умер. Его застрелил Макгалли. По моей вине.
Ох, Наоми! Могла бы мне сказать.
Я достаю из кобуры «зиг-зауэр», кладу его на кухонный столик, открываю магазин, извлекаю и пересчитываю дюжину пуль 357-го калибра.
Неделю назад в «Сомерсете» Наоми за обедом говорила мне, что ей пришлось помочь Питеру Зеллу, потому что тот страдал от ломки. «Пришлось помочь», – сказала она, отводя глаза.
Я мог бы увидеть еще тогда, но не хотел знать.
– Сожалею, что не могу сказать вам большего, – продолжает Фентон. – Будь у девушки волосы на голове, я бы определила, долго ли она употребляла морфий.
– Вот как?
На самом деле я не слушаю. Вот девушка, которая не может не помочь коллеге, почти незнакомому человеку, когда видит, что он страдает. У этой девушки свой долгий опыт употребления наркотиков. Ее родители так намучились с ней, что отец вешает трубку, услышав имя дочери от полицейского.
– Если имеется волос достаточной длины, его можно разделить на отрезки по четверть дюйма и проанализировать один за другим, – объясняет Фентон. – Рассчитать, какие вещества участвовали в метаболизме, месяц за месяцем. Довольно увлекательный метод, на самом деле.
– Я к вам заеду, – говорю я. – И да, я угощу вас бифштексом.
– Конечно, угостите, Пэлас, – отвечает Фентон. – Под Рождество, договорились?
Я знаю, что показал бы анализ волоса. Наоми принимала наркотики три месяца. Не знаю, сколько раз она начинала и бросала, насколько долгими были периоды употребления и воздержания, но в этот раз она употребляла ровно три месяца. Со вторника третьего января, когда профессор Леонард Толкин из лаборатории реактивной тяги выступил по телевизору и сообщил ей то же печальное известие, что и всем остальным. Навскидку скажу, что если она не вернулась к употреблению запрещенных веществ в тот же день, то сорвалась назавтра или послезавтра.
Я заново заряжаю магазин, зажимаю предохранитель и возвращаю личное оружие в кобуру. Это упражнение – открыть магазин, проверить патроны, закрыть – я сегодня проделываю не в первый раз, потому что проснулся в половине восьмого.
Питер Зелл произвел оценку риска и ударился в авантюру несколькими месяцами раньше. Прошел весь цикл – любопытства, экспериментов, пристрастия и отказа от наркотика, – пока шансы росли день за днем. А Наоми, как многие другие, рискнула тогда, когда угроза была официально признана, когда шансы на столкновение разом подскочили до ста процентов. Миллионы людей по всему миру решились тогда воспарить выше спутников, да там и остаться. Наскребли кто что мог: таблетки, травку, шприц или украденные пузырьки с обезболивающим. Отъехали в розовый туман, отгородившись от ужаса, потому что «отдаленных последствий» опасаться уже не приходилось.
Я усилием воли переношусь в прошлое, за столик в «Сомерсет», беру Наоми за руку и прошу, чтобы она рассказала всю правду, рассказала о своих слабостях. Потому что мне все равно, я все равно ее полюблю. Я пойму.
Понял бы я?
Отец объяснял мне, что такое ирония. Здесь ирония в том, что в октябре, когда шансы еще были пятьдесят на пятьдесят, Наоми Эддс помогала Питеру Зеллу отделаться от дурной привычки. Да так хорошо помогла, что, когда официально объявили конец света, он справился, остался чист. А Наоми, давно страдавшая от зависимости, дурманившая себя по застарелому обыкновению, а не по холодному расчету… у Наоми сил не хватило.
И еще ирония в том, что в начале января не так просто было раздобыть наркотик, особенно того рода, в котором нуждалась Наоми. Новые законы, новые копы, резкий рост спроса, новые перебои в снабжении. Однако она знала к кому обратиться. Знала из ежевечерних разговоров с Питером о преследующем его искушении. Его старый приятель Джей-Ти все еще приторговывал, все еще у кого-то и как-то добывал морфин.
Вот она и пошла туда, в приземистый грязный дом на Боу-Бог-роуд. Стала покупать, стала принимать и никому не сказала, даже Питеру. Никому не сказала. Так что знали только Туссен и новый поставщик.
Вот он, этот поставщик, – и есть убийца.
В темноте, замерев в дверях моей комнаты, она чуть не сказала всю правду. Не только о своем пристрастии, но и о страховках, о фальшивых претензиях. «Я подумала, что могла бы помочь вам в расследовании». Если бы я встал с постели, взял ее за руки, поцеловал и потянул обратно, она была бы еще жива.
Если бы она вовсе не встретилась со мной, она была бы еще жива.
Я чувствую тяжесть пистолета в кобуре, но больше не вынимаю его. Он готов, заряжен. Я готов.

* * * 

Моя «Импала» катит через гигантскую стоянку по черному квадрату асфальта. Время 9:23.
Остался один вопрос: зачем? Зачем люди вообще делают такие вещи? Зачем этот  человек сделал это ?
Я выхожу из машины и захожу в больницу. Мне надо задержать подозреваемого. И больше того, я должен узнать ответ.
В тесном вестибюле я прячусь за колонной, сутулясь, стараюсь стать ниже ростом, прячу перевязанное лицо за газетой, словно какой-нибудь шпион. Через несколько минут вижу, как убийца точно по расписанию входит, деловито шагает через зал. Он спешит, его в подвале ждет срочное дело.
Я прячусь в больничном вестибюле, нервно дрожа. Готовлюсь к действию.
Один мотив очевиден: деньги. Та самая причина, по которой люди крадут, потом продают запрещенные вещества и совершают убийство, чтобы скрыть преступление. Ради денег. Особенно теперь, при высоком спросе и низком предложении. Кривая роста цен на наркотики ползет вверх, и кое-кто готов рискнуть, кто-то решает нажить состояние.
Но что-то тут не вяжется. Не тот преступник, не то преступление. Не тот риск. Убийство, двойное убийство и дело хуже убийства – чего ради? За деньги? Риск тюремного заключения, казни, потери того немногого времени, что еще осталось? Только за деньги?
Я скоро узнаю все ответы. Я собираюсь спуститься вниз, сделать свою работу, и тогда все закончится. Эта мысль, что все закончится, – неизбежная, безрадостная, холодная – накатывает, и я крепче стискиваю газету. Убийца Питера, убийца Наоми заходит в лифт, а я, выждав несколько секунд, спускаюсь по лестнице.

* * * 

Утро холодное. Хирургическая лампа не горит, в морге тускло и тихо, как внутри холодильника или в гробу. Я вступаю в ледяную тишину и успеваю увидеть, как Эрик Литтлджон обменивается рукопожатием с доктором Фентон, которая коротко, деловито кивает ему.
– Сэр.
– Доброе утро, доктор. Как я предупредил по телефону, к десяти я жду посетителя, а пока рад быть полезным.
– Конечно, – говорит Фэнтон, – спасибо.
Голос директора «Духовных услуг» звучит приглушенно и тактично, пристойно. Литтлджон источает дух респектабельности: золотистая бородка, умные глаза, красивый новый пиджак из светлой кожи, золотые часы.
Золотые часы… новый пиджак… Но деньги – не объяснение для всего, что он сделал, всех ужасов, что совершил. Я не могу поверить. Что бы там ни падало на нас с неба.
Я прижимаюсь к стене в дальнем углу, у самой двери, ведущей в коридор и к лифтам.
Литтлджон оборачивается и низко, уважительно склоняет голову перед констеблем Макконнелл, которой полагалось бы смотреть скорбно, согласно роли, а смотрит она раздраженно. Может, потому, что, следуя моим инструкциям, надела юбку и блузку, взяла в руки черную сумочку и хвостик на затылке распустила.
– Доброе утро, мэм, – приветствует ее убийца Питера Зелла. – Меня зовут Эрик. Доктор Фентон пригласила меня, как я понимаю, по вашей просьбе.
Макконнелл серьезно кивает и начинает сочиненную нами речь.
– Мой муж Дэйл взял и застрелился из старого охотничьего ружья, – говорит Макконнелл. – Не понимаю почему! То есть я понимаю, но я думала… – Тут она делает вид, что не в силах продолжать, голос ее дрожит и срывается. – Я думала, мы проведем остаток времени вместе, вместе до конца…
Вот так, очень впечатляет, констебль Макконнелл!
– Повреждение довольно серьезное, – говорит доктор Фентон, – поэтому мы с мисс Тэйлор решили, что ей легче будет впервые увидеть тело мужа в вашем присутствии.
– Конечно, – кивает он, – несомненно.
Я обшариваю его глазами с головы до ног, ищу выпуклость от спрятанного оружия. Если оружие при нем, то хорошо спрятано. Но я думаю, он безоружен.
Литтлджон озаряет Макконнелл лучами доброты, утешает, касается ее плеча и оборачивается к доктору Фентон.
– Где же, – деликатно, вполголоса спрашивает он, – сейчас муж миссис Тэйлор?
У меня поджимается живот. Я закрываю рот ладонью, сдерживаю дыхание, сдерживаю себя.
– Сюда, – отвечает Фентон.
Вот она, поворотная точка всего расследования! Литтлджон бережно направляет фальшивую вдову Макконнелл, а Фентон ведет их через комнату в мою сторону, к коридору.
– Мы положили тело, – объясняет доктор Фентон, – в бывшей часовне.
– Что?
Литтлджон спотыкается, в глазах загораются страх и смятение, а у меня сердце застревает в горле. Потому что я прав! Я так и знал, что прав, и все равно не могу поверить. Я всматриваюсь в него, представляю, как эти мягкие руки закручивали черный ремень на шее Питера Зелла, медленно затягивали. Представляю пистолет в его дрожащей руке, большие темные глаза Наоми.
Еще секунда, Пэлас. Еще секунда.
– Думаю, вы ошибаетесь, доктор, – тихо обращается к Фентон Литтлджон.
– Ничуть, – коротко отвечает она и натянуто улыбается Макконнелл. Она, Фентон, наслаждается моментом.
– Нет, вы ошиблись. Часовня не действует, она заперта. – Литтлджон настаивает, а что ему еще остается?
– Да, – вступаю я, и Литтлджон подскакивает. В этот миг он точно понимает, что происходит, озирается, а я выхожу из тени, подняв пистолет. – А ключ у вас. Ключ, пожалуйста.
Он, онемев, смотрит на меня.
– Где ключ, сэр?
– Он… – Литтлджон прикрывает глаза, снова открывает. Кровь отхлынула от лица, в глазах гаснет надежда. – Он у меня в кабинете.
– Пойдем туда.
Макконнелл достает из черной сумочки оружие. Фентон не вмешивается, но за круглыми очками блестят глаза, она наслаждается каждым мгновением.
– Детектив! – Литтлджон шагает ко мне, голос у него срывается, но он не сдается. – Детектив, я представить не могу…
– Тише, – говорю я. – Помолчите, пожалуйста.
– Да, но… детектив Пэлас, не знаю, что вы напридумывали, но если вы… если вы думаете…
Его правильное лицо искажает наигранная растерянность. Вот оно, доказательство! Хотя бы то, как легко ему вспомнилось мое имя. Он знал, кто я такой, с того дня, как я взялся за расследование, как позвонил его жене с просьбой о беседе. Он следил за мной, не отставал, становился между мной и ходом следствия. Например, уговаривал Софию уклониться от разговора под тем предлогом, что это растревожит отца. Внушал мне, в какой депрессии жил шурин. Поджидал у дома, пока я допрашивал Туссена. А потом – святая Мария! – раскрутил цепи на покрышках.
И вернулся в дом Джей-Ти на Боу-Бог-роуд, искал там нераспроданный товар, телефонные номера, список клиентов. Искал то же, что и я, только знал, что ищет, а я нет. Потом я его спугнул, не дав добраться до конуры.
Но у него осталась еще одна уловка, еще один способ сбить меня со следа. Зверская уловка, которая почти сработала.
Констебль Макконнелл шагает к нему, достает наручники, и тут я прошу:
– Подождите.
– Подождать? – не понимает она.
– Просто… – я держу Литтлджона под прицелом, – я бы хотел сперва выслушать его.
– Извините, детектив, – удивляется она, – но я вас не понимаю.
Я спускаю предохранитель. Думаю: если он опять будет лгать, я его убью. Легко.
Но он не лжет – он рассказывает. Медленно и тихо, мертвым невыразительным голосом, глядя не на меня, а в дуло пистолета, он рассказывает все. Все, что я уже знаю, что уже вычислил.
Все началось в октябре, когда София обнаружила, что Питер украл у нее печать и использовал для рецепта болеутоляющих. После того как она все ему высказала и порвала с братом, после того как Зелл вступил в короткий мучительный период ломки и София решила, что все позади. После этого Эрик Литтлджон явился к Туссену и сделал ему предложение.
Майя тогда был в соединении, шансы на столкновение замерли на мучительной пятидесятипроцентной вероятности. Больница лишилась половины сотрудников, фармацевты и провизоры пачками бросали работу, приходилось нанимать новых из тех, кто радовался жалованью, обеспеченному государственным финансированием. Система безопасности действовала неровно, как и до сих пор действует: один день охранники, вооруженные автоматами, а на следующий в дверцы сейфов с опасными препаратами подсовывают сложенные бумажки, чтобы те не распахивались. Автоматический раздатчик отказал еще в сентябре. Техника, приписанного производителем к конкордской больнице, найти не смогли.
Директор «Духовных услуг» в эти отчаянные безумные дни остался на своем посту, верный и надежный как скала. Начиная с октября он воровал все в больших и больших количествах. Воровал препараты из больничной аптеки, с сестринских постов, из тумбочек пациентов. Сульфат морфина, оксиконтин, дилаудид, полупустые упаковки раствора морфина.
Я слушаю Литтлджона, не отводя нацеленного в лицо пистолета. Его золотистые глаза прикрыты веками, губы равнодушно поджаты.
– Я обещал Туссену непрерывный приток товара, – говорит он. – Сказал, что пойду на риск, буду доставать таблетки, если он рискнет их продавать. Риск пополам и прибыль пополам.
Деньги, всего лишь дурацкие деньги! Как мелко, жалко, скучно! Два убийства, два тела в земле, столько страдающих людей, обходящихся половинной дозой лекарства, в то время как мир идет к концу. Все это ради прибыли? Ради золотых часов и нового кожаного пиджака?
– Но Питер узнал, – подсказываю я.
– Да, – шепчет Литтлджон, – узнал.
Он опускает голову, медленно, печально кивает, словно вспоминает прискорбную случайность, волю Божью. Кого-то сразил удар, кто-то упал с лестницы.
– Он в прошлую субботу нагрянул к Туссену поздно вечером. Я в это время всегда туда приходил.
Я, стиснув зубы, выдыхаю. Об этом Туссен мне не рассказывал. Никуда не денешься, если Питер пришел к Джей-Ти поздним вечером в субботу – он приходил за дозой. Закончил вечерний разговор с Наоми, своей опорой, которая и сама втайне принимала морфий, сказал ей, что справляется, держится, а потом пошел к Туссену, чтобы накачаться и воспарить выше спутника. А тут – кто бы мог подумать? – тайком является его зять со свежей порцией товара.
У каждого свои секреты, свои тайники.
– Он меня увидел. Ради бога! У меня в руках пакет, и я умоляю: «Пожалуйста, пожалуйста, только не рассказывай сестре». Но я знал… я знал, что он…
Литтлджон замолкает в нерешительности.
– Вы знали, что придется его убить, – подсказываю я.
Он еле заметно кивает головой. Вверх-вниз.
Он был прав: Питер собирался рассказать сестре. Для этого и звонил ей на следующий день, в воскресенье 18 марта, и еще в понедельник, но она не отвечала. Он взялся за письмо, но не сумел найти слов.
А в понедельник вечером Эрик Литтлджон пошел в «Ред ривер» на «Далекий белый блеск», зная, что встретит там своего зятя, тихого страховщика. Тот был в кино с их общим другом Туссеном. После сеанса Питер сказал Джей-Ти, что не поедет с ним, хочет пройтись до дома пешком, и Литтлджон увидел в том, что Зелл остался один, удачный случай. И вот Питер, представьте себе, встречает Эрика, и Эрик зовет шурина выпить пивка, помириться. Перед концом света забыть все, что было. Они пьют пиво, Эрик достает из кармана пузырек и подсыпает содержимое в чужой бокал, а когда Питер вырубается, вытаскивает его из зала. Никто и внимания не обращает, всем плевать, и Эрик везет его в «Макдоналдс», чтобы повесить в туалете.

* * * 

Макконнелл надевает на подозреваемого наручники. Я веду его к лифту, держа за руку. Фентон впереди всех. Эксперт, убийца, коп, коп.
– Господи боже! – ужасается Фентон.
– Да уж, – отзывается Макконнелл.
Я молчу. Литтлджон тоже молчит.
Лифт останавливается, дверь открывается в вестибюль. Там людно и среди толпы ждет на кушетке мальчик. Литтлджон каменеет всем телом и я тоже. Он говорил Фентон, что спустится к половине десятого в морг, чтобы помочь с телом, но в десять к нему придут.
Кайл поднимает голову, встает, смотрит круглыми, ничего не понимающими глазами на отца в наручниках. Литтлджон не выдерживает, рвется из лифта, а я крепко держу его за плечо, и сила его рывка увлекает меня следом, мы валимся вместе, катимся по полу.
Макконнелл и Фентон выскакивают из кабины в полный народа вестибюль. Врачи и волонтеры шарахаются в стороны, вопят, а мы с Литтлджоном катимся по всему залу. Эрик поднимает голову и бьет меня лбом в лоб, как раз когда я тянусь за пистолетом. Боль от удара взрывается в раненом глазу, рассыпается звездами в небе. Преступник извивается под моим обмякшим телом, Макконнелл кричит: «Замри!» – и еще кто-то кричит, а тихий испуганный голос повторяет: «Перестаньте, перестаньте…» Я поднимаю взгляд – зрение уже вернулось – «Зиг 229» смотрит мне прямо в лицо. Мой служебный пистолет в руках у мальчика.
– Сынок, – окликает Макконнелл. Она не понимает, что делать с пистолетом в собственной руке. Нерешительно наводит его на Кайла, потом на нас с Литтлджоном и снова на мальчика.
– Отпустите… – скулит и всхлипывает Кайл, и я словно вижу себя в детстве. Что поделаешь, мне тоже когда-то было одиннадцать лет. – Отпустите его.
Господи! Господи, Пэлас! Ты тупица.
Мотив был у меня перед глазами все время! Это не деньги сами по себе, а то, что за них можно купить. Что можно купить за деньги даже теперь. Особенно теперь. Вот этот смешной мальчуган с широкой улыбкой, маленький принц, мальчик, которого я увидел на второй день следствия, протаптывающим тропинку в нетронутом снегу газона.
Если бы в нынешних злосчастных обстоятельствах у меня был сын, на что бы я пошел, чтобы защитить ребенка, чтобы всеми силами прикрыть его от надвигающейся катастрофы? В зависимости от того, куда попадет астероид, мир либо погибнет, либо погрузится во тьму. И вот перед вами человек, готовый на все, совершивший ужасные дела, чтобы продлить и сохранить жизнь своего ребенка насколько это возможно. Чтобы смягчить жизнь, становящуюся с октября все более жестокой.
Нет, София не позвонила бы в полицию, если бы узнала о делишках мужа. Она бы просто забрала мальчика и уехала. Во всяком случае, этого боялся Эрик. Боялся, жена не поймет, как это важно, не поймет, что он должен был так поступить, и увезет сына. И что бы тогда сталось с ним, да и с ней тоже?
Слезы наплывают на глаза ребенка и катятся по щекам, слезы катятся и из глаз Литтлджона. Хотелось бы мне сказать, что я, профессиональный полицейский, во время чрезвычайно сложного задержания сохраняю спокойствие и собранность, но нет, слезы и у меня текут ручьем.
– Дай мне пистолет, молодой человек, – спокойно приказываю я. – Ты обязан его отдать, я – полицейский.
Он отдает. Подходит и вкладывает пистолет мне в руку.

* * * 

Подвальная часовенка заставлена коробками.
Судя по ярлыкам, в них медицинское оборудование, и до некоторой степени это действительно так. В трех коробках шприцы по сто двадцать штук, в двух защитные маски, еще коробка с физраствором и йодом, мешки капельниц, системы для переливания крови, жгуты, термометры.
И таблетки тех же наименований, что я нашел в конуре. Хранились здесь до времени, когда их переправят из больницы к Туссену.
И еда. Пять коробок с консервами: тушенка, фасоль, куриный суп. Такие банки уже много месяцев как пропали с прилавков, а на черном рынке их можно найти только за большие деньги. Но у кого теперь есть деньги? Даже у копов нет. Я беру в руки банку с ананасовым компотом, чувствую знакомую ностальгическую тяжесть.
Однако в большей части коробок оружие. Три охотничьи винтовки «Моссберг 817» со стволами сорок пятого калибра. Один пистолет-пулемет «Томпсон М1» с десятью кассетами патронов того же калибра по пятьдесят в каждой. «Марлин 30–06» с телескопическим прицелом. Маленький автоматический пистолет «Ругер 380» и к нему тоже в достатке патронов. В одной плоской длинной коробке, подходящей для перевозки трюмо или большой картины в раме, лежит огромный арбалет, и на дне в связке десять алюминиевых болтов к нему.
Оружия на тысячи и тысячи долларов.
Он готовился. Готовился к тому, что будет после. Хотя, если посмотреть отсюда, из тесной комнатки с крестом на двери и оружием, консервами, таблетками и шприцами внутри, то невольно подумаешь, что «после» уже началось.

* * * 

Мы в служебной машине, возвращаемся в штаб-квартиру. Подозреваемый на заднем сиденье. Ехать десять минут, но времени хватит. Хватит, чтобы узнать, верно ли я угадал остальное.
Я не жду, пока расскажет он, а говорю сам, через зеркало заднего вида бросая взгляд, ловя подтверждение своей правоты в глазах Эрика Литтлджона.
Впрочем, я и так знаю, что прав.

* * * 

«Могу я поговорить с мисс Наоми Эддс?»
Эти слова произнес его мягкий вкрадчивый голос, не знакомый ей голос. Должно быть, она удивилась так же, как моему звонку с телефона Питера Зелла. Незнакомый голос звонил с телефона Туссена. С номера, который она знала наизусть, на который несколько месяцев звонила каждый раз, когда хотела забыться.
И вот этот чужой голос в трубке дает ей указания.
«Позвоните тому копу, своему новому приятелю, детективу. Мягко напомните, что он упустил важную деталь. Намекните, что это мрачное дело об убийстве наркомана – на самом деле совсем не о том».
И как же это сработало! Это надо же! Стоит вспомнить, щеки горят. Губы кривятся от презрения к себе.
Страховая выгода, ложные претензии… Казалось, ради этого могут убить, и я нырнул с головой. Как разыгравшийся ребенок, разгорячившись, прыгнул за подвешенным перед носом блестящим колечком. Тупица-сыщик, наматывающий круги вокруг его дома, дурак, щенок! Ага, страховое мошенничество! Наверняка это оно! Надо выяснить, над чем он работал…
Литтлджон молчит. С ним все кончено. Он живет в будущем, в окружении смерти. Но я знаю, что прав.
Кайл остался в больнице, сидит в вестибюле – кто бы мог подумать? – с доктором Фентон, ждет Софию, которая уже все знает. Для которой уже начались самые тяжелые месяцы жизни. Как у всех, только хуже.
Мне больше не о чем спрашивать. Картина сложилась, но я не могу, не могу удержаться.
– На следующий день вы пришли в «Мерримак: жизнь и пожары» и ждали там, так?
Я торможу на красный свет на Уоррен-стрит. Конечно, можно проехать и на красный, у меня в машине опасный арестант, убийца. Но я жду, держа руки на руле.
– Прошу вас ответить, сэр. На следующий день вы пришли к ней в контору и ждали?
– Да… – шепотом.
– Громче, пожалуйста.
– Да.
– Вы ждали в коридоре у ее кабинета?
– В шкафу.
Мои руки крепче стискивают руль, костяшки белеют, чуть ли не светятся белым. Макконнелл с соседнего сиденья с беспокойством поглядывает на меня.
– В шкафу. А когда она осталась одна, пока Гомперс напивался у себя, а остальные пошли в пивную, вы показали ей пистолет и завели в кладовую. Обставили все так, словно она искала папку, чтобы… зачем? Чтобы дожать меня, чтобы я не усомнился в том, что вы мне внушили?
Макконнелл кладет ладонь на баранку поверх моей, придерживает, чтобы я не слетел с дороги.
– Да, и… Она бы вам рассказала. Рано или поздно.
«Пэлас, – сказала она, присев на кровать, – еще кое-что…»
– Мне пришлось! – У Литтлджона опять слезы на глазах. – Я должен был ее убить.
– Никто не должен никого убивать.
– Ну, – говорит он, уставившись в окно, – скоро всем придется.

* * * 

– Я же говорил, какая-то ерунда затевается!
Макгалли сидит на полу в отделе, привалившись спиной к стене. Калверсон на другом конце комнаты умудряется излучать спокойное достоинство, хотя поджал под себя ноги, так что штанины немного задрались.
– Куда все подевалось? – спрашиваю я.
Столы пропали. И компьютеры пропали, и телефоны, и пепельницы. Пропал наш стеллаж с папками, стоявший у окна, – после него на полу остались неровные вмятины. Окурки усыпали голубой ковролин как дохлые жучки.
– Я же говорил, – повторяет Макгалли. Голос гулко отдается в опустевшей комнате.
Литтлджон остался в «импале». Сидит в наручниках на заднем сиденье под присмотром констебля Макконнелл, которой нехотя помогает Ричи Майкельсон. Надо официально оформить задержание. Я один зашел в здание, забежал наверх, чтобы позвать Калверсона. Хотел, чтобы мы вместе занялись приемкой задержанного. Его убийца – мой убийца. Мы в одной команде.
Макгалли приканчивает сигарету, скручивает мундштук пальцами и выщелкивает окурок на середину комнаты, к остальным.
– Они знают, – спокойно говорит Калверсон. – Кто-то что-то знает.
– Что? – спрашивает Макгалли.
Калверсон молчит, а в комнату входит наш начальник Ордлер.
– Привет, ребята, – здоровается он.
Он в штатском, и вид у него усталый. Макгалли и Калверсон настороженно смотрят на него снизу вверх. Я подтягиваюсь, щелкаю каблуками и замираю в ожидании. Я не забыл, что в машине ждет убийца, но это почему-то больше не имеет значения.
– Ребята, с сегодняшнего утра полиция Конкорда переходит в федеральное подчинение.
Все молчат. Ордлер достает из-под мышки подшивку документов с печатью министерства юстиции на корешке.
– Что значит – в федеральное? – спрашиваю я.
Калверсон качает головой, медленно поднимается, успокаивающе берет меня за плечо. Макгалли сидит как сидел, только достает и закуривает новую сигарету.
– Что это значит? – повторяю я.
– Все перетряхивают, на улицы выводят еще больше людей, – Ордлер говорит, глядя в пол. – Мне разрешили оставить большую часть патрульных, если я хочу и они захотят, но уже под юрисдикцией минюста.
– Но что это значит? – в третий раз спрашиваю я, подразумевая: что это значит для нас ? Что это значит для нас? Ответ перед глазами – пустая комната.
– Следственные отделы закрывают. Поскольку…
Я стряхиваю с плеча руку Калверсона. Прячу лицо в ладонях и снова поднимаю голову, смотрю на Ордлера и качаю головой.
– Поскольку в данных обстоятельствах следствие представляется некоторым излишеством…
Он еще что-то говорит, но я уже не слышу. Он продолжает, а потом вдруг умолкает и смотрит на меня так, будто ждет вопросов. Мы молча наблюдаем за ним, и Ордлер, промычав что-то, разворачивается и уходит.
Я только теперь замечаю, что радиатор перекрыт и в комнате холодно.
– Они знают, – повторяет Калверсон, и мы, как марионетки в руках кукольника, дружно поворачиваем к нему головы.
– Считается, что известно станет только через неделю, – напоминаю я. – Кажется, 9 апреля.
Он качает головой:
– Кто-то узнал заранее.
– О чем? – не понимает Макгалли, и Калверсон объясняет ему:
– Кто-то знает, куда свалится эта дрянь.

* * * 

Я медленно открываю переднюю пассажирскую дверцу «импалы». Макконнелл спрашивает: «Эй, что стряслось?» – а я долго молчу. Стою, опершись на крышу машины, смотрю на нее, затем выгибаю шею, чтобы взглянуть на арестованного, который сполз вниз с сиденья и уставился на меня. Майкельсон сидит на капоте и курит, как моя сестра в тот день на стоянке.
– Генри? Что случилось?
– Ничего, – отвечаю я. – Ничего. Давайте заведем его внутрь.
Мы с Макконнелл и Майкельсоном вытаскиваем подозреваемого из машины и отводим к гаражу. За нами наблюдают «ежики» и несколько ветеранов, а еще старый механик Холбартон, до сих пор околачивающийся у машин. Мы вытаскиваем Литтлджона в наручниках, в новеньком кожаном пиджаке. Отсюда бетонная лестница ведет прямо в подвал, в отдел регистрации. Все устроено как раз на такой случай, когда задержанного привозят на служебной машине и сдают дежурному офицеру на обработку.
– Тянучка? – окликает Майкельсон. – Ты чего?
Я стою, придерживая подозреваемого за плечо. Кто-то восхищенно присвистывает при виде Макконнелл – та все еще в юбке и блузке.
Я водил по этой лестнице карманников, один раз подозреваемого в поджоге, не упомню сколько пьяных. Убийцу – никогда. Виновного в смерти двух человек.
Но я ничего не чувствую. Отупел. Мать гордилась бы мной, равнодушно думаю я. Наоми могла бы мною гордиться. Но их здесь нет. Через шесть месяцев никого не будет – только кратер и пепел.
Я оживаю, веду нашу маленькую группу к лестнице. Детектив ведет задержанного. У меня болит голова.
Обычно дальше происходит следующее: дежурный принимает подозреваемого и уводит его в подвал, где снимают отпечатки пальцев и зачитывают арестованному права. Потом его обыскивают, фотографируют, переписывают и помечают ярлычками содержимое карманов. Ему предлагают государственного защитника, хотя люди вроде Эрика Литтлджона обычно вызывают частного адвоката, это разрешено.
Первый шаг по бетонной лестнице – по сути всего лишь очередная ступень долгого и сложного пути, начинающегося от трупа, обнаруженного в грязной уборной, и заканчивающегося правосудием. Так бывает при обычных обстоятельствах.
Мы задерживаемся в нескольких шагах от лестницы. Майкельсон опять торопит: «Тянучка!» – а Макконнелл спрашивает: «Пэлас?»
Я не знаю, что ждет Литтлджона после того, как я сдам его двум мальчишкам лет семнадцати или восемнадцати. Они скучающе глядят на нас и уже протянули руки, чтобы принять и спустить задержанного вниз.
Распорядок приема со времени «Акта о безопасности» несколько раз меняли, как и соответствующие законы штата. И я, честно говоря, не помню новых правил. Что там, в папке под мышкой у Ордлера? Какие еще новшества, кроме отмены уголовного расследования?
Я не задавался этим вопросом, не думал, что случится с предполагаемым убийцей после ареста. Честно, как перед Богом, я и не надеялся его сюда доставить.
А теперь… то есть разве у меня есть выбор? Вот вопрос.
Я смотрю на Эрика Литтлджона, он смотрит на меня. Я говорю: «Извините» и сдаю его дежурному.

Эпилог

Понедельник, 11 апреля

Прямое восхождение 19 27 43.9
Склонение 35 32 16
Элонгация 92.4
Дельта 2.705 а. е.
Я еду на велосипеде с десятью скоростями. Еду по омытой солнцем мостовой Нью-Касла, ищу Саламандер-лейн. Солнце то выныривает, то прячется за клочками облаков, теплый ласковый ветер пахнет солью, и я думаю – а что такого? И сворачиваю направо, съезжаю по переулку к воде.
Нью-Касл – очаровательный курортный городок. Сейчас не сезон, сувенирные лавочки заперты, но здесь есть и кафе-мороженое, и почтамт, и историческое общество. Здесь даже набережная есть, тянется примерно на четверть мили вдоль пляжа, а на песке загорают несколько счастливых отдыхающих. Пожилые супруги рука об руку, мамаша, перекидывающаяся надувным мячиком с сыном, подростки, взявшие разбег в надежде поднять в воздух большого коробчатого змея.
Дорожка от дальнего конца пляжа ведет обратно к городской площади, где зеленый газон окружает красивый бельведер из темного дерева, увешанный гирляндами и американскими флагами. Как будто накануне прошел городской праздник и скоро ждут нового. Несколько местных и сейчас еще бродят по площади, распаковывают медные духовые, переговариваются, пожимают друг другу руки. Я пристегиваю велосипед у переполненного мусорного бачка, набитого картонными тарелочками с объедками, к которым протоптали дорожки счастливые муравьи.
В Конкорде тоже вчера вечером проводили парад, даже запускали с баржи на Мерримаке фейерверк – искры величественно сверкали над ратушей. Мы уже знаем, что Майя ударит по Индонезии. Место удара пока не могут или не хотят назвать со стопроцентной вероятностью, но приблизительно: индонезийский архипелаг восточнее залива Бони.
Восточная граница Пакистана лежит всего в четырех тысячах километров от места удара, поэтому пакистанцы снова угрожают сбить астероид, а Соединенные Штаты снова против.
Между тем по всей Америке проходят парады, гремят салюты и празднества. В пригородном торговом центре под Далласом случилось мародерство со стрельбой, и закончилось все это бунтом. Шесть человек убито. Такие же инциденты произошли во флоридском Джексонвилле и индианском Ричмонде. Девятнадцать человек погибли в сетевом магазине стройматериалов в Грин-Бэй, штат Висконсин.

* * * 

Дом номер четыре по Саламандер-лейн не похож на главное здание института. Скорее жилище на одну семью: старое дерево выкрашено краской бледно-голубого оттенка. Дом стоит так близко к берегу, что на крыльце чувствуется соленый бриз.
– Доброе утро, мэм, – обращаюсь я к старой великанше, открывшей на стук. – Я – детектив Генри Пэлас…
Ошибка – уже не детектив…
– Извините, я – Генри Пэлас. Это институт «Новые горизонты»?
Старуха молча разворачивается и уходит в дом. Я прохожу за ней, объясняю, что мне нужно, и она наконец открывает рот.
– Он был чудаком, верно? – говорит она о Питере Зелле. Голос у нее на удивление сильный и чистый.
– Я с ним не был знаком.
– Так вот, он был чудак.
– Ясно.
Я просто решил, что не повредит узнать еще кое-что о том деле. О последней претензии, которую расследовал мой страховщик перед смертью. «Импалу» пришлось вернуть в служебный гараж, поэтому я приехал на велосипеде, раскопал старый «Швинн» матери. Поездка заняла чуть больше пяти часов, с остановкой на обед в запустелой пышечной на площадке отдыха.
– Чудак. Не надо ему было сюда приезжать.
– Почему?
– Потому. – Она кивает на принесенные мной документы. Бумаги лежат на кофейном столике между нами, три листа в папке из тонкого картона: претензия, полис и список дополнительных документов. – Все, что нужно, мог бы узнать по телефону.
Ее зовут Виктория Тэлли. На бумагах подписи ее и ее мужа, покойного Бернарда. У миссис Тэлли маленькие черные бусинки глаз, как у куклы. В тесной гостиной чисто, на стенах морские ракушки и изящные натюрморты с водорослями. Я так и не увидел никаких признаков расположившегося здесь института.
– Мэм, как я понял, ваш муж покончил с собой?
– Да, повесился. В ванной. На такой штуке… – Она раздраженно морщится. – Как это называется – откуда вода льется?
– Головка душа, мэм?
– Верно. Вы меня извините, старая я.
– Сочувствую вашей потере.
– Не стоит. Он мне сказал, что собирается сделать. Послал меня погулять по берегу, поговорить с раками-отшельниками. Сказал, когда я вернусь, он уже будет мертвый в ванной. Так и вышло.
Она всхлипывает, оглядывая меня жесткими крошечными глазками. Из лежащих на столе бумаг мне известно, что смерть Бернарда Тэлли принесла миллион долларов ей лично и еще три миллиона институту, если такой существует. Зелл подтвердил претензию, одобрил выплату, после того как три недели назад побывал здесь. Хотя дела не закрыл, как будто собирался еще к нему вернуться.
– Вы на него малость похожи, верно?
– Простите?
– Похожи на своего дружка, который сюда приезжал. И сидел на том же месте, где вы сидите.
– Я же сказал, мэм, что не был знаком с Питером Зеллом.
– А все равно вы похожи.
За окном кухни подвешены колокольчики, я несколько секунд прислушиваюсь к их хрустальному перезвону на ветру.
– Мэм, вы не расскажете мне об институте? Хотелось бы знать, на что пойдут все эти деньги.
– Вот и ваш друг хотел знать.
– О…
– Все законно. Мы зарегистрированы как некоммерческая организация. 501 (с) 3, не знаю уж, что это значит.
– Не сомневаюсь.
Она больше ничего не добавляет. Снова звенят колокольчики, от бельведера доносится праздничная музыка. Трубачи проверяют инструменты.
– Миссис Тэлли, я мог бы найти и другие способы, но будет проще, если вы сами мне расскажете.
Она вздыхает, встает и шаркает за дверь, а я иду следом, в надежде, что она что-то мне покажет. Потому что я блефовал – нет у меня способов что-нибудь узнать. Я больше ничего не могу.

* * * 

Деньги, как выясняется, большей частью ушли на титан.
– Я не инженер, – говорит миссис Тэлли. – Инженером был Бернард. Это его конструкция. Но содержимое мы выбирали вместе и вместе запрашивали материалы. Начали в мае, как только стало ясно, что худшее вполне возможно.
На верстаке у стены гаража простая металлическая сфера диаметром несколько футов. Наружный слой, по словам миссис Тэлли, титановый, но только наружный, под ним несколько слоев алюминия и термоизоляция, разработанная мистером Тэлли. Он много лет работал с аэрокосмическими конструкциями и не сомневался, что его сфера выдержит космическое излучение и столкновения с космическим мусором, что она удержится на орбите.
– Сколько времени?
Она впервые улыбается мне.
– Пока человечество не оправится настолько, что сумеет ее достать.
Внутри тщательно упакованные диски DVD, рисунки, скатанные в трубку газеты в стеклянной оболочке, образцы материалов.
– Соленая вода, кусок глины, человеческая кровь, – объясняет миссис Тэлли. – Мой муж был умен, очень умен.
Несколько минут я изучаю содержимое крошечного спутника, перебираю странный набор предметов, беру каждый в руки и одобрительно киваю. Человеческий род и его история в ореховой скорлупке. Собирая эту коллекцию, они одновременно заключили контракт с частной компанией, способной произвести запуск. Назначили его на июнь, и на этом деньги у них кончились. Для того и сделали страховку, отсюда и самоубийство. Теперь, говорит миссис Тэлли, запуск снова вставлен в график.
– Ну как? – спрашивает она. – Что бы вы хотели добавить в капсулу от себя?
– Ничего, – отвечаю я. – Почему вы спросили?
– Тот хотел.
– Мистер Зелл? Он хотел сюда что-то вложить?
– И вложил.
Она перебирает собранные материалы и вытаскивает тонкий, сложенный вдвое конверт из оберточной бумаги. Я его не заметил.
– По правде сказать, мне думается, он затем и приезжал. Сказал, что должен лично проверить претензию, но, когда я ему все рассказала, он все равно напросился. Достал эту пленочку и смущенно так спросил, нельзя ли добавить и ее.
– Вы позволите?
Она пожимает плечами:
– Он был вашим другом.
Я разворачиваю конверт и вытряхиваю из него пленку от микрокассеты. Такие когда-то использовались для телефонных автоответчиков или для диктофонов.
– Вам известно, что на ней?
– Вот уж нет.
Я рассматриваю ленту. Найти устройство, чтобы ее прослушать, думаю я, будет не так просто, но вполне возможно. В участке, на складе, наверняка отыщется пара старых автоответчиков. Констебль Макконнелл поможет до них добраться. Или можно найти ломбард, или поехать в Манчестер – там теперь еженедельно действует большой блошиный рынок под открытым небом – на нем что-нибудь найдется. Интересно будет хотя бы просто услышать его голос. Интересно…
Миссис Тэлли ждет, посматривая на меня искоса, по-птичьи. Крошечная пленка лежит в моей руке, как на ладони великана.
– Хорошо, мэм, – говорю я и вкладываю пленку обратно в конверт, а конверт в капсулу. – Спасибо, что уделили мне время.
– Ничего.
Она провожает меня до дверей и машет на прощание.
– Осторожней на ступеньках. Ваш друг тут споткнулся и разбил себе лицо.

* * * 

Зеленая площадь уже заполнилась народом. Я забираю велосипед и еду к дому, а бодрые звуки парада гаснут за спиной, превращаются в треньканье музыкальной шкатулки и вовсе смолкают.
Я еду по обочине трассы I-90, ветер забирается в рукава и штанины, редкие грузовики и служебные автомобили обдают меня струей воздуха. С прошлой пятницы, после довольно сложной процедуры в Белом доме, отменена почтовая доставка, но частные компании еще развозят посылки, и федералы ездят по своим делам в сопровождении вооруженной охраны.
Я принял досрочную отставку с пенсией в восемьдесят пять процентов жалованья. В общей сложности я отслужил один год, три месяца и десять дней в патруле и три месяца, двадцать дней в должности детектива.
Я качу дальше, выезжаю на середину трассы I-90, еду по двойной сплошной.
Нельзя слишком много задумываться о том, что будет дальше, право, нельзя.

* * * 

Домой я попадаю только поздно ночью. Она ждет меня, сидит на перевернутом молочном ящике из тех, что я держу на крыльце вместо стульев. Она – моя маленькая сестричка в длинной юбке и легкой джинсовой курточке. От нее сильно и горько пахнет «Америкэн спиритс». Гудини недобро поглядывает на нее из-за другого ящика, скалит зубы, дрожит и воображает себя невидимкой.
– Ох ты господи! – выговариваю я, бросаясь к ней. Велосипед падает на землю под ступеньками, а мы обнимаемся и смеемся. Я прижимаю ее голову к груди.
– Ты совсем чокнутая, – говорю я, когда мы отпускаем друг друга.
– Прости, Ген. Мне правда жаль, – отвечает она.
Больше ей не нужно ничего говорить – такого признания мне вполне достаточно. Она с самого начала знала, что делает, когда со слезами умоляла меня вызволить муженька.
– Ясно. Честно говоря, я впечатлен твоей хитростью. Ты играла на мне – как там говорил папа? – как на гобое. Или на чем там?
– Не знаю, Генри.
– Как же не знаешь? Что-то про гобой – это из Бонобо и…
– Мне было всего шесть лет, Генри. Не запомнила никаких поговорок.
Она бросает с крыльца окурок и вытаскивает новую сигарету. Я машинально морщусь – слишком много куришь! – а она машинально закатывает глаза – не разыгрывай папочку! Все это по привычке. Гудини робко тявкает и высовывает мордочку из-под ящика. По словам Макконнелл, это бишон фризе, но я так и считаю его пуделем.
– Ну хорошо, однако надо было мне сказать. Что тебе требовалось узнать? Какие сведения я, сам того не зная, раздобыл для тебя, пробравшись на гауптвахту нацгвардии?
– Где-то в стране идет тайное строительство, – медленно начинает Нико, отворачивая лицо. – Место выбрали такое, что сразу не подумаешь. Мы сузили круг поисков и теперь ищем невинное с виду местечко, где разворачивается проект.
– Кто это – «мы»?
– Я не могу сказать. Но по нашим сведениям…
– Откуда сведения?
– Не могу сказать.
– Брось, Нико!
Я словно оказался в Сумеречной зоне. Спорю с сестренкой, как мы спорили когда-то за последнюю конфету. Или как тогда, когда она собиралась погонять на дедовой машине. На этот раз предмет спора – гигантский геополитический заговор.
– Для защиты проекта введен определенный уровень секретности.
– Значит, как я понимаю, ты все же не веришь в шаттлы, готовые унести людей на Луну?
– Ну… – она затягивается, – кое-кто из наших верит.
У меня отвисает челюсть – только сейчас доходит, что она натворила, зачем приехала и за что извиняется. Я снова смотрю на нее, свою сестру. Она даже внешне изменилась и гораздо меньше, чем раньше, походит на мать. Исхудала, взгляд запавших глаз серьезен, ни унции детского жирка, чтобы смягчить жесткие черты лица.
Нико, Питер, Наоми, Эрик – все копят секреты, все меняются. Майя за двести восемьдесят миллионов миль уже переделывает нас по-своему.
– Дерек был из наивных, да? Ты во внутреннем круге, а твой муж и вправду верил в спасение на Луне.
– Так надо было. Он должен был верить, что не зря пробирается на базу, но о настоящей цели ему никто не рассказывал. Не такой он человек. Ты сам знаешь…
– Слишком глуп.
Она не отвечает. Решительное лицо, блеск глаз – все это мне знакомо до озноба. Очень похоже на агрессивных фанатиков на площади, на худших из «ежиков», тех, что забавы ради пристают к пьяным. Очень похоже на всех истинно верующих, закрывших глаза на реальность.
– Так, ты говорила об уровне секретности. Будь это то самое место, которое вы искали, я бы застал его в кандалах или как?
– Нет. Мертвым.
У нее холодный жестокий голос. Передо мной незнакомка.
– И ты знала, чем он рискует, когда отправляла его туда? Он не знал, а ты знала?
– Генри, я это знала еще когда выходила за него.
Нико смотрит вдаль и курит, а я дрожу. Даже не из-за того, что случилось с Дереком, не из-за научно-фантастического бреда, в который впуталась моя сестра, даже не из-за того, что сам поневоле стал к нему причастен. Я дрожу потому, что это – конец. Нико сейчас уйдет, между нами все кончено, я ее больше не увижу. Значит, мы остаемся ждать вдвоем с собакой.
– Я только могу тебе сказать, что дело того стоило.
– Как ты можешь так говорить?
Я вспоминаю конец истории: неудавшийся штурм тюрьмы, оставленный на смерть Дерек. Расходный материал. Жертва. Я подбираю велосипед и несу мимо нее к двери.
– Я хочу сказать… постой, ты не хочешь узнать, что мы искали?
– Нет, спасибо.
– А ведь оно того стоило.
С меня хватит. Я даже не сержусь – слишком устал. Весь день крутил педали. Ноги гудят. Не знаю, чем займусь завтра, но сейчас уже поздно. Земля пока вертится.
– Ты должен мне верить, – говорит мне в спину Нико. Я уже у двери, открываю. Гудини лезет под ноги. – Это стоит всего!
Я останавливаюсь, оборачиваюсь, смотрю на нее.
– Это – надежда, – говорит она.
– О, – киваю я. – Надежда. Ясно.
И закрываю дверь.

Благодарю

Доктора Тима Спара, директора Центра малых планет при Гарвард-Смитсоновском центре астрофизики,
Доктора Синтию Гарднер, судмедэксперта,
Полицию Конкорда, особенно Джозефа Райта и Крейга Левекью,
Эндрю Уинтерса, эсквайра,
Помощника прокурора Нью-Гэмпшира Джефа Стрельцина,
Стива Уолтерса из университета Лойола в Мэриленде,
Бенджамина Эпплбаума из «Нью-Йорк Таймс»,
Доктора Джуди Грин,
Дэвида Белсона из «Акамаи технолоджис»,
Доктора Нору Осман и доктора Марка Померанца,
Джейсона, Джейн, Джуди, Дэйва, Бретта, Мэри, Эллен, Николь, Эрика и всех остальных в «Квирк Букс»,
Молли Лайонс и Джоэль Делбурго,
Первых читателей: Ника Тамаркина, Эрика Джейсона и Лауру Гатин,
Майкла Хаймана (и пса Вайли),
И большое-большое спасибо Диане, Розали, Айзеку и Милли.

* * * 

Бывший астронавт и специалист по астероидам Расти Швейкарт отговаривал меня писать эту книгу, предложив вместо нее гораздо более вероятный сценарий опустошительного, но все же не вполне апокалиптического столкновения. Я не принял во внимание его мнение, но рекомендую всем ознакомиться с его работами в Фонде В 612 (www.B612Foundation.org).